Человек на Балканах. Государство и его институты: гримас политической модернизации (посл. четверть XIX — нач. XX в.)

Р. Гришина (отв. редактор)

 

 

Р. П. Гришина

 

Конституционная монархия в Болгарии и ее подданные

 

 

Постановка вопроса о государстве и его институтах в Болгарии после ее Освобождения в 1878 г. неотрывно связана с проблемами социальной организации болгарского населения в это время, его отношения к формирующимся государственным структурам, адаптации к новому строю.

 

Берлинский трактат 1878 г. стал для Болгарии поистине судьбоносным: я имею в виду не только признание факта Освобождения болгар из под турецкого гнета (при сохранении однако вассальной зависимости от Турции); но и то обстоятельство, что берлинские статьи (при ссылке на еще более ранние постановления Парижского трактата 1856 г. [1] ориентировали вновь образуемые на Балканах государства, в том числе Княжество Болгария, на устройство в них жизни — «в смысле европейского строя», что предполагало установление на Балканах конституционных монархий и парламентаризма.

 

Часть современных исследователей считает нелишним подчеркнуть обоснованность такого подхода, ссылаясь на компаративизм процессов, свойственных всем европейским странам. В общем, широком плане или при беглом обзоре, это, пожалуй, верно. Но в нашем конкретном — балканском — случае мы вынуждены говорить не столько о естественном «самопроизрастании» здесь новых государственно-политических форм, сколько о заимствовании таковых, уже выработанных на Западе, и о по пытках пересаживания их на гораздо менее приспособленную для этого балканскую почву. На наш взгляд, при отсутствии общей линии старта в разных частях Европы — среднеевропейской и балканской — ссылки на компаративизм европейских процессов могут способствовать лишь «спрямлению нестандартных углов» в истории «проблемных» стран, подгонке их к внушающему оптимизм стандарту и игнорированию их специ-

 

 

1. Сборник договоров России с другими государствами. 1856-1917. М. 1952. С. 181.

 

 

126

 

фики. А ведь именно последняя оказывает иногда наибольшее влияние на вектор развития того или иного государства.

 

Население балканских стран не знало ни Реформации, ни Промышленной революции. Реализация рекомендации Берлинского конгресса об устройстве жизни «в смысле европейского строя» влекла за собой трудный для населения, резкий переход от традиционного типа правления, осуществлявшегося на основе повседневной практики, к рациональному, когда властные отношения должны были строиться на договоре (конституции), покоиться на законе. По мнению М. Вебера, такая форма правления «более уместна» в индустриальном обществе, до которого на Балканах было еще очень далеко [2]. Приходится только удивляться решительности российской дипломатии, не просто присоединившейся к революционным рекомендациям Берлинского конгресса, но игравшей инициативную роль в выработке их содержания, в том числе в разработке основных положений будущей болгарской конституции. Притом что сама Россия, будучи также в большой степени аграрным, хотя и куда более сильным государством, чем балканские, так и не рискнула в те годы встать на путь политической модернизации, а ее подобный опыт в начале XX века, включая реформы П. А. Столыпина, свидетельствовал о чрезвычайных трудностях, вставших перед реформаторами, в том числе в деле преодоления природной ментальности населения [3].

 

Этот пример лишь оттеняет и подчеркивает те препятствия, которые предстояло преодолеть балканским строителям новых политических и государственных структур, в деле освоения управленческого опыта, навыков гражданского поведения.

 

Устои нового государства — Княжества Болгария определялись введением Конституции 1879 г. как основного закона и таких новых органов как парламент и институт монархии. К конституции население привыкало постепенно. Поскольку Княжество Болгария сохраняло вассальную зависимость от султана, то и прежние шариатские нормы еще некоторое время сохраняли свое значение для болгар. Вместе с тем полученное Освобождение многие понимали в виде «полной свободы» без всяких ограничений. Современник — политический деятель консерва-

 

 

2. Дидерикс Г. А., Линдблюд И. Т. и др. От аграрного общества к государству всеобщего благоденствия. Модернизация Западной Европы с XV в. до 1980-х гг. Пер. с англ. М. 1998. С. 10.

 

3. См., например, Боханов А. Император Александр III // Император Александр III и императрица Мария Федоровна. Переписка. 1884-1894 годы. Авторы—составители А. Боханов и Ю. Кудрина. М., 2001. С. 30.

 

 

127

 

тивной партии К. Стоилов при открытии Народного собрания 21 октября 1879 г. записал в своем дневнике: «Люди не просто против личностей, но вообще против всякой власти и всякого авторитета, министров обливают презрением, никто их не слушает» [4].

 

Впрочем парламент как орган власти, где определенным составом людей обсуждаются и принимаются законы, был, вероятно, относительно понятен православному народу, уже имевшему определенный опыт соборного решения церковных вопросов. Так, еще в 1856 г., когда стоял вопрос о самостоятельности болгарской церкви, на собор в Цариграде приезжали делегаты из собственно болгарских общин. Также соборно в 1871 г. был принят в том же Цариграде экзархийский устав. На эти обстоятельства, справедливо, на мой взгляд, обращает внимание болгарский исследователь Пламен Цветков. Но вряд ли можно согласиться с его дальнейшими размышлениями и вытекающей из них оценкой церковных соборов как своеобразного предпарламента. К такому недостаточно обоснованному, на мой взгляд, выводу Цветкова подталкивает его повышенное патриотическое чувство и стремление, где только возможно подчеркнуть первенство болгар; в данном случае — в качестве «одного из немногих народов мира, созвавших свой парламент» еще до приобретения собственного государства [5]. Во всяком случае парламент, смысл которого — обсуждать и принимать законы о порядке в государстве, недаром получивший в болгарском княжестве название Народное собрание, не вызвал отрицательных эмоций среди населения, с течением времени был им принят и поддержан как орган государственной власти.

 

В последующие годы «настройке» регулярной работы Народного собрания уделялось специальное внимание, совершенствовались правила распорядка, регламент работы. Однако за 1887-1912 гг. из-за общей неустойчивости власти только три созыва парламента из 11 сумели целиком использовать свой мандат. Остальные вследствие краткосрочности пребывания правительств у руля государства, подлежали досрочному роспуску, за чем следовало проведение новых парламентских выборов [6]. Такой порядок являлся нарушением установленных правил, придавал преувеличенное значение фактору личности премьер-министра и его от-

 

 

4. Д-р Константин Стоилов. Дневник. Ч. 1. Под научната редакция на проф. д-р Е. Стателова и проф. д-р Р. Попов. София. 1996. С. 40.

 

5. Цветков Пл. Българският парламентаризъм като традиция и като начин на възпроизвеждане // Известия на българската орда. София. 2002. No 1 (63). С. 26.

 

6. Николова В. Българският парламент и опитите за превръщането му в действен орган (1887-1912) // Исторически преглед. София. 1988. No 5. С. 5.

 

 

128

 

ношений с монархом (угодный или неугодный ему), а в конечном счете ставил исполнительную власть над законодательной, нарушая таким образом принятую иерархию структур.

 

Особо следует сказать о Тырновской конституции. В политических кругах она постепенно стала восприниматься в качестве своеобразного фетиша, образа демократии. За ее сохранение или восстановление всякий раз, когда случалась ее отмена или приостановление действия, шла серьезная политическая борьба — как за главный акт, свидетельствовавший о легитимности болгарского государства. Конечно, с течением времени Конституция подвергалась разного рода изменениям и дополнениям, но в целом именно Конституция стала для Болгарии, на мой взгляд, тем стержнем, ориентируясь на который, страна сумела устоять в сложнейших условиях внутри- и внешнеполитического существования. Под последними я имею в виду, во-первых, идеологию и практику болгарских как крайне левых, так и крайне правых неконституционных, нелегитимных органов и организаци. А во-вторых, особенно опасную для Болгарии игру международных сил вокруг нее: с точки зрения оказания поддержки модернизационным усилиям Болгарии на всем протяжении ее «буржуазного существования» влияние так называемого международного фактора — что западного, что восточного (российского) — следует оценить скорее как отрицательное, нежели положительное. Правда, этот вопрос до конца еще не прояснен и нуждается в специальном рассмотрении. Здесь лишь напомним о том, что «опора на помощь и поддержку наиболее развитых государств» является одним из непременных условий для успеха попыток модернизации [7].

 

*   *   *

 

На рассмотрении института монархии в Болгарии остановлюсь подробнее.

 

Первое, что заставляет задуматься — вопрос о том, насколько органичным был этот институт в структуре государственно-политических форм Княжества Болгария. Часть авторов считает учреждение монархии в 1879 г. актом естественным для страны и, главное, связанным с исторической памятью народа, «накопленной» во времена существования средневековых Первого и Второго болгарских царств, так что Княжество Болгария становилось как бы Третьим. «Зачатки этого нового, третьего по счету государства болгар, — говорится в предисловии к сборнику ста-

 

 

7. Пантин В. И. Циклы и волны модернизации как феномен социального развития. М., 1997. С. 96.

 

 

129

 

тей с актуализированным названием «Модерна България», — появились задолго до появления требования болгарского государства, сформулированного как политическая программа» [8]. Но посмотрим, как это было в действительности.

 

Прежде всего нелишне отметить, что в этот «подготовительный период» в размышлениях и спорах народных подвижников, пытавшихся организовать освободительную борьбу, — Г. Раковского, В. Левского, Хр. Ботева и других, в вопросе о будущем освобожденной Болгарии — станет она монархией или «святой и чистой республикой» — ясности не было. Ясность была привнесена сверху — решениями Берлинского конгресса.

 

Следом за этими решениями явился и первый болгарский князь (монарх) — 22-хлетний гессенский принц Александр Баттенберг, находившийся в родственной связи с английской королевской семьей и с российским императорском домом. Последнее обстоятельство выступало главным, так как именно Россия тем же Берлинским конгрессом наделялась правом помощи в первоначальной организации болгарского государства и, следовательно, имела большие возможности влиять на действия Александра. Да и просто хотела постоянно определять направление его политики.

 

Казалось, при распространенном тогда в Княжестве русофильстве (кстати, Баттенберг как офицер русской армии участвовал в Освободительной войне 1877-1878 гг.) учреждение института монархии и вокняжение прорусского ставленника не должно было вызвать осложнений. Но не случилось! К полному приятию конституционной монархии оказались не готовы обе стороны. Хотя новый владетель государства, как личность, не вызвал у местного населения отрицательных чувств, наоборот, молодой, красивый иностранный офицер был встречен любезно и с интересом, для народа оставалось непонятным — зачем он нужен болгарам, чем отличается от недавнего хозяина — султана, почему монарху надо подчиняться и т. п.

 

«Общество, — отмечает болгарский автор Й. Гешева, — оказалось не совсем подготовленным принять монархию с ее обязательными нормами, принципами и требованиями» [9]. В этом убедился и «консерватор» К. Стоилов — секретарь князя, совершивший с ним в конце сентября — начале октября 1879 г. ознакомительную поездку по части страны и сам поразив-

 

 

8. Баева И., Трифонов Ст. Модерна България. Сборник исторически изследвания в чест  на 65-годишнините на проф. д-р Величко Георгиев и акад. Илчо Димитров. София. 1999. С. 5.

 

9. Гешева Й. Монархическата идея при управлението на княз Александър I. 1879-1886 // Исторически преглед. 2002. No 1-2. С. 27.

 

 

130

 

шийся наивности выходившего встречать высокопоставленных гостей народа. Стоилов отмечал в своем дневнике: я начинал скорбеть «и иногда даже отчаивался», видя «простоту и наивность этого доброго народа» [10].

 

Простые люди с трудом разбирались в хитросплетениях функций институтов власти — монарха, парламента, конституции, да еще правительства с его министрами. Стоилов писал, что «у народа нет своей программы», он не знает, для чего избирает депутатов; из обсуждающихся вопросов его интересует только закон об общинах и некоторые финансовые меры, «другим народ не озабочен» [11]. Очевидно, закон об общинах затрагивал крестьян непосредственно, поскольку касался прежнего главного способа организации их повседневной жизни и управления ею. Новые же органы власти — институт монархии и конституция — оставались, по мнению Й. Гешевой, «почти одинаково абстрактными понятиями». Абстракцией для простых людей были и параметры власти князя, ее божественное по православным понятиям происхождение, хотя в своих указах он писал о себе: князь «по божьей милости и по воле народа».

 

Что касается более или менее интеллигентной части населения Княжества, из которой в 1880-1890-е гг. формировалась болгарская политическая «страта», то «тоску» по монархии и осознанное желание служить ей испытывали, главным образом, «консерваторы». Между ними и «либералами», политически преобладавшими в то время, сразу же возникли разногласия по поводу самого института монархии и лично князя Александра Баттенберга. Предметом острого спора явился вопрос: что выше в государственной иерархии — монархический институт или конституция. Спор носил как будто принципиальный характер. Консерваторы выступали за более сложное устройство государственных органов власти, настаивали на введении второй палаты парламента и некоторых цензов в избирательный закон. Главной их идеей было установление сильной власти монарха, расширение его прерогатив как «главного носителя интересов отечества», в том числе за счет ограничения прав Народного собрания. Если консерваторы готовы были служить в первую очередь князю, а уж только затем конституции [12], то беспокойные либералы, еще не научившиеся отличать свободу от «свободии», никак не хотели признать первенствующую роль монарха в стране, и это свое неприятие не стеснялись демонстрировать открыто. Атмосферу недоброжелательства либералов по отношению к князю Александру отражают дневники К. Стоилова. 21 ок-

 

 

10. Д-р Константин Стоилов. Указ. соч. С. 36.

 

11. Там же. С. 54.

 

12. Гешева Й. Указ. Соч. С. 25.

 

 

131

 

тября 1879 г. при открытии сессии парламента он записал: «воодушевление в отношении князя было невелико; о нем вообще забыли, как, впрочем, и в период самой избирательной агитации — либералы просто не хотели знать его»; в предвыборных листовках лидеры либералов П. Каравелов и П. Славейков не удосужились хотя бы однажды упомянуть имя князя [13].

 

Борьба вокруг князя принимала малоприятные, мелочные формы. Консерваторы, стремясь поднять авторитет монарха и выступая с позиций защиты «княжеской прерогативы до мелких деталей», решили «повысить его ранг» и стали обращаться к нему со словами «Ваше Высочество» вместо предписанного Конституцией «Ваша Светлость», что дополнительно обостряло обстановку, поскольку «либералы» продолжали демонстративно употреблять более низкое звание. Все это доводило князя едва ли не до слез.

 

В Народном собрании, где большинство имели либералы, депутаты предлагали ограничить прерогативы князя. Обиды, личные и по принципиальным вопросам управления, шли с обеих сторон. Князь нервничал, он мучительно думал об отречении, «так как не видел возможности управлять такими элементами» [14]. Его не устраивало, пишет современник, что оппозиция идентифицировала державного главу с правительством, т. е. не признавала монарха представителем отдельного, самостоятельного института, не считала князя священной личностью.

 

Выход для себя Александр Баттенберг видел в отмене мешавшей ему конституции. Здесь, вероятно, следует обратить внимание на обстоятельство, связанное с «генетическим» неприятием князем Александром того рода конституционной монархии, которая утверждалась в Княжестве Болгария: в немецких землях предпочтительным при переходе от абсолютного режима к представительному был не отвоеванный народом статут, а октроированный, т. е. «дарованный монархом», — положение, при котором ограничение монарха в конституционном государстве становилось лишь его «самоограничением», — так что на деле монарх сохранял в государстве господствующее положение и именно ему продолжало подчиняться отправление всех существенных государственных функций. На эту правовую особенность, очевидно, воспитывавшую обитателей германских княжеских дворов в определенной ментальности, обратил внимание выдающийся российский правовед С. А. Алексеев [15].

 

 

13. Стоилов. Указ. соч. С. 40.

 

14. Там же. С. 41.

 

15. Алексеев С. А. Заслуженный профессор Университета. Возникновение конституций в монархических государствах континентальной Европы XIX ст. Ч. 1. М., 1914. С. IV-V.

 

 

132

 

Но Александр Баттенберг был не только немецким принцем, а еще и ставленником российского императора и его племянником, и стало быть мог впитать в себя немало самодержавных замашек, свойственных двору русскому. В этой связи характерно соображение того же уважаемого российского правоведа: в России, — пишет он, — «вооружившись, по привычке ко всему немецкому, доктриной монархического принципа, получилось, что русский монарх и после 17 октября 1905 г. остался самодержавным — сохранил за собой высшую учредительную власть и право во всех внутригосударственных конфликтах говорить последнее решающее слово», т. е. «власть Государя, перестав быть неограниченной, не перестала, однако, быть самодержавной» [16].

 

В этой логике отмена конституции в 1881 г. в Болгарии и установление режима чрезвычайных полномочий князя выглядят вполне последовательными. Однако кризиса подобный маневр не разрешил. Не имея надежной опоры в политической сфере, Баттенберг не располагал поддержкой и со стороны вооруженных сил [17]. Собственно говоря, строительство армии в то время проходило только через свою начальную стадию, и Баттенберга не устраивало как это делалось. Из-за этого возникали конфликты с военным министром. Положение в армии настолько угнетало князя, что он хотел привезти в Болгарию несколько германских офицеров.

 

Неустойчивость института монархии выражалась не только в том, что болгары как подданные и оказавшийся на троне князь как их владетель, были не совсем готовы принять друг друга. Тому же способствовало все более разгоравшееся пламя портившихся отношений между Россией и Княжеством, между императором Александром III и Александром I Баттенбергом.

 

Александр III и его приближенные не в полной мере, очевидно, сознавали, что международное положение России после войны 1877-1878 гг. сильно поколебалось. Да, тяжелая война была победоносной, но за дипломатическим столом Россия понесла невосполнимые потери. Некоторые современные российские историки отмечают, что Берлинский конгресс стал дипломатическим провалом России, что он прозвучал погребальным звоном для русской внешней политики [18]. В этом наши современники вторят ряду исследователей XIX в., утверждавшим, что Россия в результате своей политики не только не добилась поставленных целей, но и оста-

 

 

16. Там же.

 

17. Стоилов. Указ. соч. С. 41.

 

18. См., например, Боханов А. Указ. Соч. С. 30.

 

 

133

 

лась изолированной, без союзников и друзей [19], что она уже не находила в себе сил, чтобы решительно и умно влиять на судьбу балканских народов. Не получалось, в частности, выработать ясную и четкую концепцию управления для своего ставленника князя Баттенберга [20], оказавшегося в трудной ситуации. Более того в 1883 г. российская дипломатия, исходя из собственных интересов, твердо взяла курс на устранение Баттенберга. Правда, на некоторое время положение князя укрепилось благодаря достигнутым им успехам — Соединению Княжества с Восточной Румелией, а затем и победе в Сербско-болгарской войне 1885 г. Но и это не помогло: когда 9 августа 1886 г. группа офицеров-русофилов совершила инспирированный переворот, оказалось, что князю не на кого было опереться. Он остро переживал свое детронирование, особенно из-за того, что оно произошло с помощью военных частей и офицеров [21].

 

В итоге можно сказать, что в целом первая попытка укоренить в освобожденной Болгарии конституционную монархию не удалась. Население и наиболее близкая к «массе населения» либеральная партия относились к институту монархии как к чужеродному телу. Лидер более «продвинутой» в европейском смысле партии консерваторов К. Стоилов, переживая такое отношение к монархии как неудачу и признавая, что «монархичес кий принцип у нас не развит», видел перспективу в том, чтобы «работать для его развития, так как наше будущее, — подчеркивал он, — связано с ним; народ надо научить, что над ним стоит князь, интересы которого являются интересами отечества» [22]. По всей видимости, историческая память народа, на которую ссылаются сторонники признания органичности института монархии для Болгарии, оказалась слишком зыбкой, а главное — XIX век требовал от людей монархических чувств иного рода, чем те, что, возможно, и доходили из далекого средневековья.

 

В ряду причин относительной неудачи первой попытки укоренения в Княжестве Болгария монархического принципа следует указать на отсутствие духа государственности в подавляющей массе болгарского населения, подпитывавшегося «вольницей» правившей либеральной партии.

 

 

*   *   *

 

Еще большие сложности с утверждением монархии в Княжестве Болгария возникли при княжении следующего владетеля.

 

 

19. Погодин С. Ф. Лекции по русской истории. Учебник русской истории. СПб. 1993 /переиздание/. С. 717.

 

20. Влахов-Мицов Ст. Владетели в примка. Книга за княз Батенберг, цар Фердинанд и цар Борис III. София. 1992. С. 23.

 

21. Там же. С. 15.

 

22. Стоилов К. Указ. соч. С. 44.

 

 

134

 

Участники Берлинского конгресса, рекомендуя болгарам установление конституционной монархии, не приложили особых усилий для создания здесь надежного трона и надежной власти. Представители великих держав Запада, отдав всю организационную сторону на откуп России и фактически позволив ей вести в Болгарии собственную игру, причем нередко с использованием нелояльных средств, заставили будущего болгарского царя Фердинанда Кобургского в еще большей мере, чем Баттенберга, испытать на себе вкус горького балканского специалитета — быть объектом игры международных сил.

 

После изгнания по настоянию России Александра I из Болгарии Княжество оказалось в подвешенном состоянии: российский император отказывался признать законным регентство во главе с председателем Народного собрания Ст. Стамболовым и не считал его вправе предлагать кого бы то ни было на болгарский престол, а Великое народное собрание избирать нероссийского кандидата путем голосования — тактика, свидетельствовавшая, что императорская дипломатия находилась в тисках «освободительной психологии», продуцирующей как бы естественное непонимание освободителей того, что освобождаемые могут стремиться к собственной национальной самостоятельности [23].

 

Действительно, Россия, выступая против всяких попыток болгар проявить самостоятельность, не стеснялась перейти от политики скрытых угроз к шагам прямого устрашения; в частности, на рейд Варны были отправлены два русских клипера. Такие меры лишь усиливали опасения болгарских «государственников», что Россия, не терявшая цель продвижения к проливам, хочет превратить Болгарию в «задунайскую губернию» [24]. 8 октября 1886 г. Стамболов записывает в своем дневнике: «Знаете, какова сокровенная мысль русских? Они хотят созвать собрание, которое будет им послушным слугой, и избрать русского царя в качестве болгарского князя, но т. к. царь не может прийти сюда, он пришлет комиссара, который все изменит и превратит Болгарию в русскую губернию. Но пока мы у власти, мы не позволим это сделать» [25].

 

Государство, провозглашенное конституционной монархией и не имеющее владетеля на престоле из-за затянувшихся на целых десять месяцев споров относительно кандидатур на княжеский престол, предлагавшихся Россией, которая в то же время препятсвовала выдвижению кандидатуры со стороны болгар, находилось под угрозой потерять свою

 

 

23. Адлер Фр. Возрождение Интернационала. Петербург. 1919. С. 58.

 

24. Косик В. И. Время разрыва. Политика России в болгарском вопросе. 1886-1894. М., 1993. С. 6-8.

 

 

135

 

легитимность. Все больше местных политиков стало понимать, что для выхода из странного состояния, в котором оказалось Княжество, для спасения государственного достоинства страны, необходимо проявление сильной воли и установление сильной власти [26]. Стремясь вывести Болгарию из опасного положения, Стамболов и его сторонники решились на отправку в европейские страны специальной делегации в надежде отыскать там подходящую для болгарского престола фигуру. Задача была не из легких, поскольку, как писал глава регентства, «Европа испугалась России и ни одно государство не смеет начать против нее действие, которое может ее спровоцировать» [27]. Действительно, в главных европейских столицах в просьбе делегации болгар было отказано, и им пришлось удовольствоваться в качестве кандидатуры будущего владетельного князя далеко не самым знатным австрийским принцем Фердинандом Саксен Кобург Готским. Другими словами, особого выбора не было, тем более в положении, когда следовало спешить.

 

Пикантность ситуации, а если говорить в масштабе долговременного государственного строительства новой Болгарии, то и ее рискованность, состояла в том, что Фердинанд, 26-летний подпоручик австро-венгерской армии, принц католического вероисповедания, занял болгарский престол без согласия великих держав. И без согласия «клуба» иностранных монархов и их дворов, хотя и находился с многими из них в кровном родстве. Явившись в Болгарию, он не мог надеяться на чью-либо поддержку, и скорее ожидал противодействия со стороны европейских правительств.

 

Не лишенный авантюрной жилки Фердинанд добрался до «неизвестной, малокультурной страны» весьма нетрадиционным способом. Вот как пишет об этом X. Р. Мадол, пользовавшийся материалами МИД Германии, включая Прусский тайный государственный архив и лично беседовавший с Фердинандом (его книга написана в 1931 г.):

 

«Сопровождаемый небольшим числом сторонников, с большей частью которых познакомился недавно, он вообще не был уверен, что доберется до Софии... 10 августа Фердинанд тайно отправился в путь. Железнодорожный вагон ждал его на открытой линии, вдалеке от самой близкой станции: его багаж был внесен туда еще ночью. Фердинанд и его спутники часть пути проехали в разных поездах. Принц ехал во второклассном купе, в гражданской одежде и, не будучи узнанным, доехал до Оршова».

 

 

25. Личният архив на Стефан Стамболов. Писма, телеграмм, записки и дневници. Т. 1. София. 1994. С. 148-149.

 

26. Стоилов К. Указ. соч. С. 9.

 

27. Личният архив ... С. 146.

 

 

136

 

Здесь, избежав опасности быть плененным противниками затеи регентства, Фердинанд отправился по Дунаю на встречу с болгарской яхтой, где и произошла его первая встреча с Стамболовым [28].

 

За авантюрным началом, как следствие, посыпались осложнения. Россия объявила решение Великого народного собрания об избрании Кобурга незаконным, Германия заявила, что, принимая престол, Фердинанд нарушает договора Берлинского конгресса. Избранный болгарским парламентом, но непризнанный в международных кругах Фердинанд, сопровождаемый Стамболовым, 13 августа 1887 г. принес клятву верности в старой столице Тырново. В то время как в Тырнове князя Фердинанда (католика) торжественно поздравил православный экзарх Антим, в Софии митрополит Климент выступил в соборе с речью, полной угроз против любой антироссийской меры князя. Так перед новым монархом открылась первая оппозиция и внутри страны, замечает его биограф [29].

 

Руководил адаптацией Фердинанда в неизвестной стране Стамболов — премьер-министр и министр внутренних дел. Человек незаурядных способностей, властный, жесткий и жестокий он был одним из немногих, кто понимал, что в Княжестве необходимо упорядочить жизнь, добиться внутренней устойчивости — и не на последнем месте — формировать у населения «государственнические чувства». Обладая фактически полнотой власти и не пренебрегая мерами устрашения, насилия, террора, включая убийства, он установил так называемый личный, а по существу диктаторский режим. Кстати, именно в эти годы (1887-1894) в Болгарии были достигнуты первые, существенные для тех условий, успехи в экономической модернизации страны. (Что, на наш взгляд, подтверждает положение о плодотворности в определенных условиях авторитарной модели модернизации).

 

Что касается Фердинанда, то освободившись в мае 1894 г. от опеки Стамболова и покончив таким образом со своеобразным дуумвиратом, он оказался перед многими трудностями. И прежде всего столкнулся с теми же особенностями, а по существу недочетами конституционного устройства Княжества (и куда только смотрели международные «благодетели и советчики»!), которые раздражали еще первого болгарского монарха. Дело в том, что в 1879 г. под нажимом «либералов» во главе с авторитетным П. Р. Славейковым при выработке конституции ее разработчики отказались от учреждения второй палаты парламента либо Госсовета, из-за чего связь между князем и населением могла осуществляться лишь непос-

 

 

28. Мадол Х. Р. Фердинанд, цар на българите. Мечтата за Византия. София. 1992. С. 16.

 

29. Там же.

 

 

137

 

редственно, без всяких официальных «прокладок», т. е. самым архаичным образом, как это принято в «простой жизни». На практике получилось, что выполнять роль посреднического органа, необходимого в деле управления государством, пришлось новой в Княжестве структуре — политическим партиям. Правда, им это в той или иной мере удавалось, но лишь пока в государстве было всего две партии — либеральная и консервативная.

 

По большому счету это были квази-партии, не имевшие под собой какой-либо социальной реальности ни в виде традиции, ни в виде определенных имущественных интересов. Свои названия они заимствовали из английской партийной номенклатуры и идентифицировались главным об разом со своими лидерами [30]. На плаву при столь непрочных корнях они держались в большой степени благодаря тому, что сумели быстро организовать свои печатные органы, поскольку считалось, что без газеты партия не может ни существовать, ни руководить (поневоле вспомнишь ленинское: газета, как организатор партии!). Пожалуй, именно распространение живой разнообразной печатной продукции составило своеобразную характеристику общественной жизни Болгарии после ее Освобождения. Партийные газеты были особенно важны в годы, когда аппарат партий только выстраивался; но и позже, уже став традицией, они играли под час ключевую роль в формировании общественного мнения. Газетные полосы наполнялись острыми злободневными материалами, написанными нередко чрезмерно язвительным языком. При слабости болгарской политической системы в целом партийная печать несла как бы добавочную функцию, восполнявшую «тело» такого важного в парламентской системе органа, как партии.

 

Когда в 1880-1890-е гг. число партий стало быстро увеличиваться за счет дробления старых и возникновения новых, говорить о какой-либо их посреднической роли между монархом и населением стало все труднее. Дело в том, что в Конституции такая политическая форма, как партия, вообще не упоминалась, специального закона о партиях не существовало и их деятельность никак не регламентировалась. При «разгульной» свободе в годы первоначального накопления капитала партии и их лидеры первостепенной задачей стали считать овладение властью или хотя бы приближение к ней; главным стало извлечение максимальной пользы от близости к власти, удовлетворение собственных интересов. Смотреть на управление меркантильно стало своего рода нормой. Вокруг политических партий начало концентрироваться люмпенизированное чиновни-

 

 

30. Генов Р. Българските политически партии и техните английски аналози (1879-1886):  опит за сравнителен исторически анализ // Модерна България ... С. 27.

 

 

138

 

чество. Партийные лидеры и их антураж стремились использовать свою близость к монарху, заботы о каких-то там национальных или государственных интересах отходили на задний план. А поскольку понятия корректности в политическом обиходе на Балканах в то время вообще не существовало, традиционная межпартийная борьба вносила лишь сумятицу в общество, мешала его консолидации.

 

Важными соображениями по этому поводу делится болгарский автор Ст. Влахов-Мицов. По традициям средневековой Болгарии, пишет он, власть у нас всегда была источником прямых благ; «османское рабство закрепило эту негативную тенденцию, превратило ее в правило. Дух приспособления у болгарского народа вместе с коррумпированными институтами империи способствовали в последнее столетие дооформлению отношения к власти как к бескомпромиссной борьбе за ее завоевание и ухаживанию за теми, от кого она зависит» [31]. Находясь в оппозиции, партии и их лидеры ругали правителей и князя, продолжает исследователь, а когда получали власть, сменяли обиду на «ласкательства». Политический и чиновничий люмпениат появился в Болгарии после Освобождения, но, вернее, он просто начал свободно воспроизводиться на старых, прежних корнях. Подкупы, доносы, коррупция османских институтов переносились в болгарские учреждения, т. к. отношение к власти психологически оставалось тем же у тех, кто ею не обладал [32].

 

Эту особенность политической психологии болгар осознавали они сами. Д. Ганчев, секретарь князя, в своих записках констатировал: «Мы, люди того времени, не могли освободиться от нашей сельской материалистичности при оценке знаков внимания княжеского благоволения» [33]. Солидные люди, политические лидеры и чиновники готовы были схватиться между собой железной хваткой, если князь удостоил кого-то более крупным подарком. Они завели, свидетельствует в свою очередь болгарский исследователь Ж. Попов, телохранителей, опасаясь нападений и покушений. В 1883-1885 гг. «у этих здоровенных мужиков» в моде были толстые узловатые дубины. Ж. Попов признает, что «подобные примеры отражают менталитет оформлявшейся генерации политиков в условиях жизни после Освобождения — полуцивилизованных, ориентальских, привыкших к тому, что аргументы усиливаются с помощью кулака, палки, а в крайнем случае и кинжала, ятагана или пули» [34]. О главном герое

 

 

31. Влахов-Мицов Ст. Указ. соч. С. 66.

 

32. Там же.

 

33. Цит. по: Влахов-Мицов Ст. Указ. соч. С. 84.

 

34. Попов Ж. Бурният живот на Димитър Петков. София. 1998. С. 40.

 

 

139

 

своей книги Димитре Петкове, усилиями которого София из глухой деревушки превратилась в стольный город, Ж. Попов пишет так: «В стремлении служить идеалу он не выносил оппонента — словом и делом Петков устранял всех, кто ему мешал» [35].

 

Партийная система, являющаяся политическим скелетом общества, начала складываться в Болгарии в 1880-е гг. по «модным» лекалам буржуазно-либеральных стран Европы. Но как мы уже отмечали, эти лекала были трудно применимы к болгарской, еще грубой политической фактуре, с ее главным образом крестьянским наполнением: именно крестьяне с их ментальностью составляли после Освобождения и до конца существования буржуазной Болгарии значительную часть членской и электоральной массы практически всех болгарских партий. Это неразмываемое десятилетиями обстоятельство — наследие матрицы архаичности — являлось одной из главных характеристик партийной системы и по существу, ее постоянного кризисного состояния.

 

Слабость партийной системы усугублялась алчностью части граждан, считавших себя достойными создать собственную партию, бороться за свой интерес, отдаваясь тому или иному чужеземному «фильству» — русскому, англо-французскому, итальянскому, позже германскому, рассеивая таким образом и без того еще не собравшееся, не сформировавшееся в народе болгарское национальное, государственническое чувство.

 

Даже почитаемый слой духовной интеллигенции претерпел изменения , в странную казалось бы для себя сторону. При сохранении абсолютной численности духовенства (4200 чел.) его ядро относительно сокращается с 15,3% от всей интеллигенции в 1888 г. до 11,8% в 1893 г. и до 7,1% к 1910 г. [36] То есть духовная служба новый контингент к себе не привлекает. «Священники предпочитают становиться писарями в государственных учреждениях, некоторые — даже служащими. Часть завершивших среднее и высшее богословское образование предпочитает светскую карьеру», — конкретизируется в одном специальном исследовании [37].

 

Отсюда и главный конфликт между Фердинандом и политическими деятелями, занятыми преимущественно собственными делами и внутренней борьбой. Фердинанд на свой манер пытался улучшить их нравы и сформировать хотя бы совсем узкий слой «благородных людей», устраивая торжественные приемы, парады и церемонии, разъясняя правила

 

 

35. Там же. С. 197.

 

36. Василева Д. Светската и духовната интелигенция в България от Освобождението до Балканските войни // Бог и цар в българската история. Пловдив. 1996. С. 283.

 

37. Там же.

 

 

140

 

этикета (над чем, кстати, довольно грубо издевался Стамболов [38]). Некоторым избранным, как, например, К. Стоилову, Г. Начовичу, Д. Грекову Фердинанд хотел присвоить дворянские звания и ввести таким образом европейскую традицию званий благородства и государственных рангов [39]. Офицерам запрещалось жениться на простолюдинках. Но где было взять тогдашним болгарам столько чувства достоинства и благородства! Даже Д. Благоев, противореча собственным прогнозам о быстром росте рабочего класса и скором наступлении эры социализма, не без сарказма признавал в 1912 г.: «Пропорциональная избирательная система не может изменить политические нравы. Корни этих нравов гораздо глубже, чем корни политических учреждений» [40].

 

Болгарскую партийно-политическую систему, сложившуюся в послеосвобожденческий период, на скорую руку, без четко сформулированных лидерами партийных целей в пользу общегосударственных задач (хотя каждая партия спешила принять собственную программу), можно охарактеризовать как имевшую «неполное служебное соответствие». В ней отсутствовали рычаги и импульсы для выдвижения выверенных общенациональных идей, в том числе идеи модернизации самой политической сферы. Впрочем, иначе и быть не могло: уход от архаики требует большого, очень большого времени, но также больших финансов, международной помощи, самоотверженных крупных национальных деятелей, в удачном случае — харизматического типа, устойчивого положения государства вовне и внутри. Но еще и главного — готовности значительной части населения к преобразованиям. Ничего этого в конце XIX — начале XX в. в Болгарии не было.

 

К несчастью, недостатки, изначально заложенные в болгарской политической системе, в последующем лишь самопроизводились и углублялись. И если уже на рубеже ХIX-ХХ вв. местная партийно-политическая система стала в система стала вызывать в обществе раздражение и постоянные нарекания из-за своей непродуктивности и недееспособности, если уже тогда ее называли прогнившей и требовали наведения порядка и замены ее властью сильной руки, то пропаганда последних установок приобрела особенно широкие размеры после понесенного Болгарией двухкратного военного поражения (в 1913 и 1918 гг.). Именно они в межвоенный период вошли в состав лозунгов и программ всех болгарских реакционных политических организаций (военных прежде всего, тайных и откры-

 

 

38. Мадол Х. Р. Указ. Соч. С. 20.

 

39. Влахов-Мицов Ст. Указ. Соч. С. 63.

 

40. Благоев Д. Съчинения. Т. 7. С. 200.

 

 

141

 

тых), требовавших ликвидации партий вообще и установления надпартийного правления. В 1934-1935 гг. узаконенный Конституцией 1879 г. парламентаризм вместе с остатками политических партий закончили в Болгарии свое существование.

 

 

*   *   *

 

Говоря о международных условиях, в которых в 1880-е годы происходило становление института монархии в Болгарии, на первый план следует поставить такой фактор, как разрыв дипломатических отношений между Россией и Княжеством в 1886 г. Сам этот акт не означал для сторон наступления «нейтрального времени», времени зазтишья. Поскольку содержание российско-болгарского конфликта заключалось, как считает отечественный исследователь В. И. Косик, в том, какой из сторон будет принадлежать власть над Болгарией [41], каждая из них продолжала предпринимать усилия для достижения поставленной ею цели. Используя русофильские настроения среди части болгарских офицеров, российская диплооматия поощряла организацию и проведение ими в Болгарии вооруженных выступлений для свержения правительства Стамболова. Такая тактика, на мой взгляд, не делала России чести, тем более, что болгарскими сторонниками линии Петербурга выступали заговорщики, эмигранты, террористы [42].

 

С точки зрания нашег специального интереса к вопросу об отношении болгарского населения к тем или иным событиям в стране, хочу обратить внимание на любопытный пасаж в цитируемой В. И. Косиком записке болгарского майора Груева от 14 февраля 1887 г., где говорится, что ни интеллигенция, значительная часть которой примкнула к Стамболову, ни народ, терроризированный в своей массе властями и апатично воспринимающий все насильственные перевороты, ни армия, в которой проведена основательная чистка русофильски настроенных офицеров — не могут быть опорою для заговорщиков [43].

 

Тактика непосредственного вмешательства России в дела полунезависимого Болгарского княжества была рассчитана на сеяние раздора внутри него, что, бесспорно, препятствовало консолидации и без этого не собранного общества; более того, она способствовала отнюдь не безобидному его расколу по линии русофилы — русофобы. Преследование Стам-

 

 

41Косик В. И. Указ. соч. С. 3.

 

42. Там же. С. 84.

 

43. Там же. С. 17-18.

 

 

142

 

боловым своеобразной «пятой колонны» в стране — русофилов привело к первой в истории Болгарского княжества политической эмиграции, состоявшей преимущественно, как это обычно бывает, из представителей политической и творческой интеллигенции (П. Каравелов, И. Вазов и другие).

 

При таких настроениях в верхушке России по отношению к Болгарии князь Фердинанд, непризнанный ею, а вслед за нею и другими государствами, оказался в состоянии международной изоляции. Но устоял. Даже тогда, когда Россия попыталась составить общее требование великих держав к Фердинанду уехать из Болгарии. Выход из трудной ситуации Фердинанд усмотрел в том, чтобы попытаться укрепить свое положение путем женитьбы и наладить таким образом новые связи со старыми владетельными домами. Целью было — добиться все-таки признания со стороны великих держав.

 

Однако казалось бы простая операция — найти подходящую невесту — оказалась трудной из-за нежелания европейских правительств обострять отношения с Россией. Королева Виктория приняла Фердинанда как принца Кобурга и своего племянника, но не как князя Болгарии, и не дала никаких обещаний помочь. Примерно то же случилось при германском дворе. Даже относительно какой-нибудь австрийской эрц-герцогини, несмотря на близкое родство Габсбургского и Кобургского домов, Фердинанду не позволяли думать, с сочувствием пишет его биограф [44].

 

Наконец, Франц-Йосиф облагодетельствовал родственника, рекомендовав ему лишенную владений дочь Пармского герцога из старого Бурбонского рода. Но чтобы свадьба с Марией-Луизой могла состояться (событие произошло в апреле 1893 г.), Стамболову пришлось аннулировать статью Тырновской конституции, согласно которой восточное православие являлось обязательным для престолонаследника.

 

Россия негодовала. Однако со смертью Александра III в октябре 1894 г. в деле нормализации отношений между Россией и Княжеством Болгария наметились благоприятные тенденции. Для достижения положительного результата Фердинанд все личное поставил на карту, согласившись на условие России, настаивавшей на православной династии в Болгарии, что подразумевало православное вероисповедание родившегося в 1894 г. престолонаследника, уже крещенного по католическому обряду. С трудом уговорив на это Марию-Луизу, которая, кажется, внутренне так никогда и не примирилась с фатальным, с точки зрения

 

 

44. Мадол Х. Р. Указ. соч. С. 37.

 

 

143

 

глубоко религиозной католички, шагом, князь Болгарии отправился в Ватикан. Но там не добился ничего. «Отказывайтесь от трона!» — несколько раз повторил папа Лев XIII.

 

Однако вызов трудных обстоятельств Фердинанд принял. 15 февраля 1896 г. (по новому стилю) в Софии был совершен чин присоединения к православию престолонаследника Бориса. Его крестным отцом стал российский император Николай II. Хотя Фердинанд поплатился за содеянное папским отлучением от церкви, благодаря его дипломатическому маневру в международном положении Болгарии и его собственном сразу все переменилось. Все эти годы Фердинанд был персоной нон грата. Женитьбой, рождением престолонаследника и последовавшим затем помирением с Россией князю удалось создать и закрепить династию. Считается, что эти действия шли на пользу болгарскому государству, укрепляли его международный статус [45]. Теперь к софийскому двору спешили посланцы России с официальным признанием Фердинанда. Свои подтверждения его качеств монарха прислали представители великих держав. Только теперь — в 1896 г., спустя девять лет после вокняжения, Фердинанд по настоящему ощутил свой приход к власти. Как триумфатор он посетил султана, затем отправился в Петербург, Париж, Белград. И везде был принят! Лишь австрийские родственники еще некоторое время бойкотировали его.

 

 

*   *   *

 

Политический триумф Фердинанда, а главное пути его достижения имели в православной стране свою морально-психологическую стоимость. Двукратное свободное и неуважительное обращение князя и его сторонников с Тырновской конституцией, в том числе со статьями по поводу вероисповедания престолонаследника, отлучение самого монарха от церкви — в отлучении Фердинанд находился несколько лет, пока в 1903 г. не умер папа Лев XIII — не прибавляли княжеской власти популярности в народе.

 

И если при появлении в Княжестве первого его князя Александра Баттенберга К. Стоилов, например, сокрушался, наблюдая отсутствие в народе сакрального чувства к монарху, власть которого в православии считается божественной, и, сокрушаясь, говорил, что это чувство надо пробуждать и воспитывать, то деяния Фердинанда оказывали в этом отношении скорее обратное действие.

 

Волнения среди формировавшейся общественности по поводу «игр» Фердинанда с религией возникали и раньше, например, когда из-за же-

 

 

45. Влахов-Мицов Ст. Указ. соч. С. 62.

 

 

144

 

нитьбы князя на католичке и первого крещения престолонаследника по католическому обряду, появилась угроза утверждения в Болгарии католической династии. Тот же К. Стоилов решительно противился этому. «Неправда, — записывал он в своем дневнике, — что князь не может жениться без изменения статьи Конституции... Вначале народ будет настроен против княгини, прибывшей при таких условиях: она докажет, что презирает его историю и традиции... Династия останется чужим, экзотическим растением... Не будем забывать, что многие из погибших на виселицах, были православными попами. Я всегда считал будущее народа тесно связанным с православной верой. Мой идеал болгарского государства — православное государство... Поэтому желаю и династию православную... Мы боремся против иностранной религиозной пропаганды в Македонии, а принимаем ее в нашем дворце» [46].

 

Гневно обозначил свое отношение к «неправедному поступку» Фердинанда болгарский церкви Иосиф: «Князь виноват перед церковью в том, — считал он, — что он насильственно, против воли народа и вопреки своей клятве изменил ст. 38 Конституции, крестил своего /только что родившегося наследника/ в католическую веру и телеграфировал папе, что гордится основанием в Болгарии католической династии» [47].

 

В свою очередь тырновский митрополит Климент в феврале 1893 г. говорил в кафедральном соборе об изменении Конституции как о «родоотступничестве». «Надо знать, — продолжал он, — что каждый, кто посягает у нас на православие, посягает на само существование народа. Кто бы он ни был, пусть обладает самым высоким положением, пусть бы люди считали его величайшим доброжелателем народным, величайшим патриотом, если он посягает на народную веру — на православие, это священное достояние, оставленное нам дедами и прадедами как бесценный залог, как незыблемая основа счастливого и долговечного народного существования, — он не является и не может быть другом народа» [48].

 

Православные священники своими посланиями и проповедями вносили таким образом собственную лепту в неприятие населением образа действий и фигуры монарха, казалось бы священной для них по определению. За что терпели преследования. Митрополит Климент, в частности,

 

 

46. Цит.: Там же. С. 66-67.

 

47. Цит. по: Петков П. Православная церковь и государственная власть в Княжестве Болгарии. 1878-1896 // Bulgarien Historical Review. Sofia. 2000. No 3-4. С. 67.

 

48. Там же.

 

 

145

 

за указанное выше выступление был осужден по обвинению за подстрекательство народа к бунту против особы князя и против правительства.

 

 

*    *    *

 

Укрепление Фердинанда на престоле совпало с общим с ситуации на Балканах, связанным с нерешенностью македонского вопроса. Прежде чем приступить к этому трудному и «нервному» сюжету, вернемся на два десятилетия назад.

 

Мне уже приходилось обращать внимание на то, что в историографии упор на господстве великодержавных идей во вновь образовавшихся на Балканах государствах (идеи «Великой Греции», «Великой Сербии», «Великой Болгарии») стал в какой-то степени штампом. Оперируя этими понятиями, специалисты, как правило, не стремятся отделить в них иллюзорное от реального, т. е. саму «голую» «национальную идею» (или даже »националистическую идеологию») от соответствующей государственной внешнеполитической практики, которая либо на самом деле базировалась на ней, либо политики только держали ее в уме. Выстраивание же подобных экспансионистских доктрин, созданных в разных балканских странах, в один ряд создает впечатление как одновременности их появления, так и претворения их в жизнь в качестве равного во всех случаях по своему значению фактора. Что не совсем соответствует действительности. К такому мнению меня привели размышления о «болгарской национальной идее», о так называемой Сан-Стефанской Болгарии и о попытках болгарских политиков реализовать свой «национальный идеал», не умерший, кажется, до сих пор.

 

Провозглашение усилиями русской дипломатии Сан-Стефанской Болгарии после победного завершения Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. вызвало в Европе большой переполох своей дерзостью. Собравшийся летом 1878 г. Берлинский конгресс ее не потерпел и расставил совершенно иные координаты на карте Европы: границы Сан-Стефанской Болгарии, просуществовавшей всего три месяца и то лишь на бумаге, оказались значительно усечены. У самих болгар, как констатирует уже упоминавшийся Ст. Влахов-Мицов, концепции собственных национальных интересов то время не было, болгарское общество, говорит он, еще не созрело для самостоятельной политической жизни [49]. Возникшему благодаря русским дипломатам образу Сан-Стефанской Болгарии потребовались затем не менее двух десятилетий, прежде чем он облекся в национальную

 

 

49. Влахов-Мицов Ст. Указ. Соч. С. 11-12.

 

 

146

 

болгарскую форму, и, приобретя тогда конкретное политическое звучание, поступил, так сказать, на болгарскую государственную службу. Я думаю, именно здесь кроется определенное отличие болгарской национальной идеи от первоначального российского замысла. Это обстоятельство, пожалуй, впервые подметил В. И. Косик, хотя и обрисовал его весьма туманно, без пояснений заявив, что Сан-Стефанская Болгария была создана русской дипломатией «с несколько иными целями» [50]. Во всяком случае характерно, что уже в 1886 г., одобряя выработанную российской дипломатией программу действий России на Балканах, император Александр III отказался от прежних видов на Сан-Стефано, написав на предложенном ему проекте: «Не преследовать во что бы то ни стало дальнейшего разрешения болгарского вопроса в смысле создания Великой Болгарии, а предоставить его последовательное развитие политическим нуждам...» [51]. Частично в таком подходе сказывались прежние обиды императорского двора, обвинявшего «передовых людей болгарского элемента, как и сербского» в готовности «отшатнуться от России и искать поддержки и союза у ее врагов». Но главное — после тяжелой Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Россия уже не находила в себе сил для более активной внешней политики, включавшей возможную новую войну. На долгие десятилетия Россия вынуждена была ограничиться политикой миролюбия, сохранения на Балканах статус кво, не отдавая предпочтения кому-либо из балканских славян, — политикой, которую последние не понимали и не принимали.

 

Собственно говоря, внешнеполитического миролюбия требовали и внутрироссийские обстоятельства, сложившиеся в царствование Александра III, да и в последующие годы. России действительно необходимо было внутренне «сосредоточиться», как говаривал один из ее министров, в том числе и для того, чтобы несколько самортизировать удар, нанесенный прежде всего по дворянству и крестьянству реформами 1860-х гг. И вместе с тем находить силы, чтобы продвигаться дальше по пути собственной модернизации.

 

Отсюда и позиция фактического нейтралитета России в отношении македонских притязаний как Болгарии, так и Сербии.

 

Суть болгарского национального идеала, как известно, заключалась в объединении родственного «болгарского племени», значительная часть которого, как считалось, осталась, согласно решениям Берлинского кон-

 

 

50. Косик В. И. Указ. соч. С. 84.

 

51. Авантюра русского царизма в Болгарии. Сборник документов. М., 1935. С. 16, 18.

 

 

147

 

гресса, за пределами Княжества Болгария. Что впрочем не было чем-то исключительным: высвобождение в XIX в. любого из балканских народов — греческого, сербского, болгарского из-под султанского ига — нигде не происходило полностью и сразу. Но разница между ними была. Она заключалась в том, что Княжество Болгария не только позже своих соседей получило возможность для создания собственного государства и ему предстояло их догонять во всех отношениях, но и в том, что Берлинский конгресс, торжественно провозгласив Сербию, Румынию, Черногорию независимыми государствами, Болгарию оставил в статусе турецкого вассала, который продержался еще целых тридцать лет.

 

Объединение родственного населения в рамках одной страны можно отнести к объективной задаче государственного строительства (оставим пока за скобками вопрос, насколько это родственное население самоопределилось этнически, т. е. сознательно считало себя болгарами или сербами, греками, македонцами). Но такое объединение предполагало и при соединение к национальному государству территорий, на которых проживали «внешние части» родственного племени, т. е. задача объединения родразумевала внешнеполитическую экспансию. Однако международные условия существования Княжества Болгария в течение ряда десятилетий после Освобождения исключали саму постановку такого вопроса. Поскольку наибольшие ограничения, связанные с вассальным статусом Княжества, распространялись именно на область его внешнеполитических, международных связей. До определенного времени, как свидетельс твуют документы некоторых болгарских политических партий, внешняя политика княжеских правительств вообще не имела четко выраженного обозначения [52].

 

К тому же примерно до конца XIX в. естественным для строителей новой Болгарии было преимущественное внимание к проблемам внутриполитического созидания основ страны.

 

Слова о страдающих под османским гнетом братьях продолжали звучать и с амвонов, и в Народном собрании, и со множества страниц газетной продукции, но оставались словами. Четкой внешнеполитической позиции не было еще и потому, подчеркивает Ст. Влахов-Мицов, что формирование болгарского политического национального (государственного) сознания встречало множество препятствий.

 

 

52. Гришина Р. П. Болгария: опыт социализированной модернизации (конец XIX—первая  половина XX в.) // Человек на Балканах и процессы модернизации. Синдром отягощенной наследственности. СПб. 2004. С. 112.

 

 

148

 

В этом с ним можно согласиться. Действительно, во-первых, сама политическая «страта» в стране оставалась очень слабой и немногочисленной, по-настоящему выдающихся личностей, которые могли бы повести за собой зарождающееся гражданское общество, практически не оказалось. В качестве исключения следует назвать лишь Ст. Стамболова, проявившего себя политиком, искренне заинтересованным в укреплении молодого государства. К тому же, судя по дневниковым записям Стамболова, главной заботой в период его премьерства являлась работа внешнеполитическая, а именно — отстоять легитимное существование Болгарии, которому, как он многократно повторял, угрожала Россия, готовая присоединить Болгарию к себе в качестве новой губернии. Но и в этом отношении он появился возможно слишком рано, ибо среди населения весьма широкое распространение имело русофильство. Что мешало еще несложившемуся обществу понять собственные национальные интересы и принять идеи Стамболова с их гражданственностью. Да и действовал Стамболов с помощью жестких диктаторских методов, сопровождавшихся арестами, казнями, убийствами. Именно в годы стамболовского правления из-за развернувшихся преследований Княжество покинула значительная группа политической и литературной интеллигенции, составив первую в истории Болгарии политическую эмиграцию в Румынию, Сербию, Россию.

 

Во-вторых, долгое проживание болгарского населения фактически в «лоне» Султаната также по-своему препятствовало формированию болгарского национального сознания. Хотя после Освобождения Болгарии большая часть турок покинула эту территорию, но немалая часть их сохранила прежнее местожительство. Вековое совместное существование нижних социальных слоев болгар и турок в определенной мере мешало кристаллизации собственно болгарского сознания, поскольку многие детали турецкого быта, языка, обычаев становились как бы общими. Недаром в трудную пору обострения отношений Болгарии с Россией тот же Стамболов, чтобы разорвать круг изоляции, задумывался об автономии Княжества в составе Османской империи.

 

В-третьих, сам строй политической жизни Болгарии конца XIX в., как мы уже отмечали, заключался в преимущественном удовлетворении партиями и их лидерами собственных интересов, в извлечении максимальной пользы от близости к власти. В годы довольно быстрого экономического развития Княжества (конец 1880-х—начало 1890-х) усилился процесс расколов, расцеплений партий; их становилось все больше, а следовательно больше появлялось и претендентов на близость к власти с ее меркантильными возможностями. Вопрос о власти, замечает Ст. Влахов-

 

 

149

 

Мицов, стал вымещать проблему национального суверенитета [53]. В свою очередь подчеркну, что хождение в политических кругах различных внешне- и внутриполитических концепций, до конца не разработанных, но предлагавших идеи, тянувшие в разные стороны, в том числе с точки зрения международной ориентации, порождали хаотическое скопление мнений, представлений, проектов, их своеобразно пульсирующую мозаичность, близкую к шизофрении. В этих условиях трудно было ожидать, чтобы кто-то из действующих государственных и партийных лидеров серьезно озаботился вопросами политической модернизации страны, постановкой адекватных социальных целей [54] как интегральной задачи.

 

Эту лакуну некоторые из них осознали, и то лишь частично, только после двух военных катастроф. В начале 1920-ь гг. Андрей Ляпчев, один из наиболее опытных болгарских политиков, вынужден был признать: «Из-за войн и по другим причинам мы упустили создать нашу и переводну литературу для обоснования принципиальных позиций по вопросам общественной солидарности, национализма, экономического развития общества и, в частности, нашей страны с точки зрения личной инициативы, собственности и кооперативного дела. Здесь у нас очень большая празнота», социалисты — тесняки и широкие сделали в этом отношении гораздо больше [55].

 

Наконец, очень важным обстоятельством являлось сильное давление на болгарское сознание со стороны русофильства и славянофильства. Некоторые болгарские авторы считают возможным говорить о «русофильском синдроме» населения; свою роль играл и «славянофильский синдром». С восстановлением российско-болгарских отношений при императоре Николае II эти элементы внутренней политики получали дополнительную подпитку. Так, в 1902 г. на празднование 25-й годовщины Русско-турецкой войны в Болгарию прибыла русская делегация во главе с великим князем Николаем Николаевичем. В 1907 г. в Софии произошло торжественное освящение памятника Царю-освободителю. Все это питало старое русофильство, возрождало в народе надежды на матушку Россию и, возможно, действительно до некоторой степени расстраивало государственный национализм.

 

 

53. Влахов-Мицов Ст. Указ. соч. С. 62.

 

54. См. Панкратов С. А. Модернизация как исторический феномен. Учебно-методолическое пособие. Волгоград. 1999. С. 10.

 

55. Цит по воспом секретаря Ляпчева. См. Янчулев М. Септември 1918—септември 1944 // Научен архив на Българската академия на науките. Сб. IV. А. е. 194. Ч. 1. С. 71.

 

 

150

 

Указанные обстоятельства надо учитывать без всякой, однако, абсолютизации их, поскольку постепенно оформлялись и противоположные тенденции, — и как это «принято» на Балканах, — выраженные в виде крайнего радикализма. Этому способствовало новое обострение ближневосточного кризиса в конце XIX в.

 

 

*    *    *

 

Обязанность Турции провести реформы в македонских землях, вытекавшая из ст. 23 Берлинского трактата не реализовывалась в должной степени. Бесплодное ожидание результатов реформ активизировало агитационно-пропагандистскую деятельность всех заинтересованных балканских государств по «оформлению» конкретного (сербского, болгарского или греческого) этнического сознания местного населения. Торопилась в этом отношении и Болгария, но своеобразным способом.

 

После отказа России в конце XIX в. поддерживать интересы какой-либо балканской стороны в решении македонского вопроса, который таким образом оказался предоставленным как бы саморазрешению, та часть македонского населения, что была настроена проболгарски, стала ориентироваться на мобилизацию собственных сил. В 1893 г. в Солуни возникла нелегальная Внутренняя македонская революционная организация (ВМРО) с целью подготовки вооруженной борьбы. Задачей было добиваться автономии Македонии с последующим ее присоединением к Болгарии. В Софии ВМРО имела связи с болгарским правительством и с Верховным Македонским комитетом, оружие получала из болгарской армии.

 

Если раньше в Княжестве выходцы из македонских земель атаковали Стамболова как сторонника медленного — эволюционного — пути объединения Болгарии (Стамболов, по-видимому, понимал невозможность в то время военного, радикального пути) и за его неприятие российской политики в отношении Болгарии (македонская эмиграция надеялась, что если русский император восстановит свою гегемонию в Княжестве, то освободит и Македонию), то теперь для руководителей ВМРО, настроившихся на вооруженную борьбу, но не имевших для этого достаточно сил, оставалось только оказывать давление на болгарского монарха — ни ВМРО в Солуни, ни Верховный македонский комитет в Софии не устраивала умеренная (а по существу, никакая) позиция Болгарии. Фердинанд не был воинственным человеком, не имел военного образования, не обладал ни военной выправкой, ни навыками наездника (коня считал «личным врагом», за что его презирал отличный конник император Франц-Йосиф). Внутреннему состоянию болгарского князя более

 

 

151

 

оответствовало следование новой программе реформ в Македонии, разработанной российской и австро-венгерской дипломатией, так называемой Мюрцштегской. Она была направлена на «совершенствование турецких порядков в Македонии», кое-что на ее основе стало делаться в 1904 г.,но как и все предыдущие попытки, дело кончилось ничем [56].

 

ВМРО тем временем требовала от монарха снаряжения и отправки чет из Княжества в Македонию, что было чревато для Болгарии международными осложнениями. В свою очередь Македонский комитет предложил князю проект реформ, предусматривавший введение политической автономии Македонии. Этот проект получил одобрение ВМРО и «в принципе Правительства Княжества», после чего стал, считает болгарский исследователь Р. Попов, «основой политики болгарского правительства по македонскому вопросу на долгие годы» [57].

 

Как болгаро-македонская часть общей для балканских стран «македонской проблемы», она требовала от болгарского монарха принятия определенного решения. Ему приходилось учитывать, что жить приходится в стране, где население издавна приспособилось к таким формам самоорганизации, зачастую анархическим, как тайные комитеты, вооруженные е отряды, совершающие набеги и быстро укрывающиеся, не стеснявшиеся угрожать главе государства физической расправой. В конце концов поняв, что особых надежд на подавление энергии «македонствующих» в отношении своей особы нет, Фердинанд встал на путь поощрения македонского движения через софийский Верховный македонский комиет [58].

 

Кроме того, в свой расчет он, вероятно, включал мысль о том, что употребляя монаршьи и государственные усилия в пользу объединения Болгарии, он мог добиться повышения своего авторитета в болгарских политических кругах и популярности в народе. Последнего ему явно недоставало.

 

 

*    *    *

 

Итак, в начале XX века в Болгарии обозначился более определенный, чем прежде, курс во внешнеполитической стратегии. Его определенность выражалась в нацеливании армии и страны на подготовку к войне за освобождение порабощенных болгар и за национальное объединение. В

 

 

56. Исаева О. Н. Мюрцштегский опыт «умиротворения» Македонии // Македония: проблемы истории и культуры. М., 1999. С. 86.

 

57. Попов Р. Балканската политика на България. 1894-1898. София. 1984. С. 250.

 

58. Влахов-Мицов Ст. Указ. соч. С. 82-83.

 

 

152

 

связи с этим необходимостью стала основательная реорганизация армии. И едва ли не главным ее направлением — «перенастройка» умов и чувств значительной части военнослужащих и военнообязанных, поскольку в предшествовавшие годы внутренние обязанности армии являлись преобладающими; до 1900 г. эта тенденция была ведущей, утверждает болгарский историк В. Янчев [59]. «В годы после Освобождения, — пишет он, — вопросы о сущности армии и ее предназначении рассматривались в самом общем плане и очень противоречиво. Противно практической военной политике, направленной на создание сильной, дееспособной и модерно вооруженной армии, способной защитить целостность Отечества и завершить дело национального объединения, в теоретическом плане на первое место были поставлены внутренние, охранительные и репрессивные функции армии» [60].

 

Чтобы переломить сложившееся представление о внутриполитической функции армии как основной, в Болгарии стали издаваться инструкции с формулировкой новых задач. В 1891 г. последовал закон «Об устройстве вооруженных сил Княжества Болгария», устанавливавший дивизионную структуру армии [61]. В 1903 г. болгарские вооруженные силы получили, наконец, отсутствовавшую до той поры военную доктрину; ее главным содержанием была нацеленность на национальное объединение [62].

 

Сколько же требовалось времени и усилий, чтобы развернуть в новом направлении болгарскую военную машину? Ведь до 1-й Балканской войны оставалось всего десять лет!

 

Если исходить из имеющихся в исторической литературе констатации, то огромные финансовые вложения в армию и ее вооружение, составлявшие до 25% расходной части бюджета, позволили болгарскому войску уже к 1907 г. стать «одним из лучших в Европе». Накануне Балканской войны оно имело почти в 15 раз больше вооружения, чем во время Сербско-болгарской войны, и не испытывало недостатка оружия во время самой войны [63].

 

 

59. Янчев В. Войската и гражданските власти. 1878-1912 // Модерна България... С. 83.

 

60. Там же. С. 67.

 

61. Мишев Р. Военно обучение и специализация на български офицери в Русия в началото на XX в. // Летопис на дружбата. Т. 8. София. 1981. С. 335.

 

62. Зафиров Д. Българската армия — монархически и републикански образ // Исторически преглед. 2002. No 1-2. С. 195-196.

 

63. Стоилов П., Йонов М., Петров Л. Българската армия като институция. 1878-1944 // България 1300. Институции и държавна традиция. Доклади на 3-я конгрес на Българското историческо дружество. София. 1981. С. 374, 377.

 

 

153

 

Проблемы были в другом — в формировании командного состава, поскольку в прежние годы должного внимания подготовке высшего офицерства не уделялось. А та, что проводилась, носила, скорее, экстенсивный характер — офицеры набирались военных знаний отовсюду понемножку. Помимо обучения в Военном училище в Софии (открыто в 1878 г.), они , направлялись в различные заграничные военные академии [64], главным образом, российские (75% офицеров, подготовленных за границей, получили военное образование в России [65]) и итальянские, в меньшей мере французские. И приезжали оттуда почитателями совершенно разных стратегий. Генерал Михаил Савов, например, предпочитал русскую доктрину с ее наступательностью, генерал Иван Фичев — итальянскую, характерную язвестной осторожностью. Может быть поэтому он осенью 1912 г., когда в Болгарии стала раздуваться милитаристская кампания, говорил, что страна еще не готова воевать и что чтобы всесторонне подготовить армию, войну следует отложить до весны [66]. Но при начале боевых действий оба генерала вошли в состав оперативного военного руководства.

 

В 1911 г. в болгарской армии служили 21 генерал, но мало кто из них, как пишут болгарские авторы, мог решиться повести войско на войну. Достаточного опыта у них не было — настоящих больших учений в мирное время не проводилось. В сущности ни один высший офицер, по словам видного болгарского историка Г. Маркова, не видел больше трех дивизий, собранных в одном месте [67].

 

Фердинанд в качестве главнокомандующего полководческими талантами, как уже говорилось, не обладал. Не имея соответствующего опыта, он и в мирное время избегал руководить ежегодными маневрами и их последующим разбором. Отсюда и отсутствие должного авторитета среди военных.

 

В результате в Болгарии при приближении войны не оказалось заранее определенного человека, в чьих руках сосредоточилось бы руководство действующей армией. Попытка назначить на этот пост отставного генерала М. Савова, который говорил о себе: «Я не стратег», привела к возражениям со стороны военного министра Никифорова и начальника V штаба армии Фичева и к их требованиям, чтобы Савов не вмешивался в

 

 

64. Марков Г. България и Балканския съюз срещу Османската империя. 1912–1913. София. 1989. С. 19.

 

65. Мишев Р. Указ. Соч. С. 346.

 

66. Фичев И. Балканската война. Преживелици, бележки и документи. София. 1940. С. 72-73.

 

67. Марков Г. Указ. Соч. С. 24.

 

 

154

 

дела высшего командования. Путем компромисса главное командование удалось составить из этих трех лиц, причем каждое из них — «с неопределенной ответственностью»: генерал Савов оказался на положении всего лишь военного советника, хотя и назывался помощником главнокомандующего; генерал Фичев (начальник генштаба) издавал директивы по действующей армии от имени главнокомандующего и отвечал только за их техническое выполнение. А те, кто непосредственно командовал армиями, в свою очередь не принимали Фичева за начальника [68]. Главнокомандующим формально был монарх.

 

Помимо отсутствия в армии даже во время войны четкой субординации, несоблюдения принципа единоначалия, Фердинанд не мог добиться дисциплины и в государственно-управленческой сфере, особенно в условиях 2-й Балканской войны. В книге, посвященной крушению Болгарии в 1913 г., Г. Марков пишет: «Очень много рук держало кормило управления, чтобы можно было удержать избранный внешнеполитический курс... Царь важничал на капитанском мостике и больше смотрел, что происходит на палубе, чем в подзорную трубу. Правительство не было едино. Главное командование то подталкивало его, то просто мешало, руководствуясь своим пониманием соотношения сил, а военные моряки иногда неохотно выполняли приказы» [69].

 

Может быть именно из-за внутренней несобранности еще неокрепшего со времени Освобождения государства, его политической неконсолидированноости, мозаичности интересов политических сил, их ориентации на разные великие державы и других проявлений слабости «головки страны» — на войну решили мобилизовать так много народа: в Болгарии по европейским меркам была проведена сверхмобилизация. Побеждать предстояло массовостью живой силы, физическим напором.

 

Насколько же народ был готов к этому? Как проявил себя накануне войны и в ходе ее основной солдатский контингент, состоявший по преимуществу из крестьян? Чтобы попытаться ответить на этот важный для нашей темы вопрос, придется коснуться очень деликатной и даже щепетильной проблемы — о действительной глубине национальных чувств широких болгарских масс, поколения которых, как пишется во всех болгарских учебниках, мечтали об объединении и с надеждой ждали «часа икс» [70]. Действительно в историографии с давних пор утвердилось мнение о «взрыве национальных чувств», о всеобщей народной поддержке

 

 

68. Там же. С 26-27.

 

69. Марков Г. Българското крушение 1913. София. 1991. С. 62.

 

 

155

 

грядущей войны за освобождение порабощенных македонских братьев. Эта версия отстаивалась и в болгарской, и в отечественной литературе, вместе с оправданием инициативы Болгарии по созданию Балканского союза и вытекавшей из этого шага неотвратимости 1-й, а частично и 2-й балканской войны. Представляется, что эта версия верна лишь отчасти.

 

Мы уже отмечали, что крестьянство в аграрных государствах, где оно является преобладающим большинством, становится главным препятствием на пути модернизации и по-своему сопротивляется ей. В Болгарии зеляне, поднявшись на рубеже XIX-ХХ вв. на массовые выступления против экономического грабежа со стороны ростовщиков и т. п., спустя несколько лет сорганизовалось в партию — известный Болгарский земледельческий народный союз (БЗНС). Один из его лидеров А. Стамболийский пошел дальше — в сторону политизации Союза, инициировав оппозицию существовавшим политическим институтам. Начав с экстравагантного публичного протеста в Народном собрании в июне 1908 г. против существовавшей процедуры, состоявшей в том, что при открытии сессии парламента князь читает тронную речь сидя и в головном уборе, в то время как депутаты слушают его стоя [71], Стамболийский вскоре (май 1909 г.) позволил себе открыто заявить, что недавнее провозглашение Фердинандом независимости Болгарии в сговоре с великодержавной политикой Австро-Венгрии является переворотом и угрожает интересам болгарского народа. В первую очередь международной изоляцией и крупными экономическими потерями.

 

Выступление набиравшего популярность «земледельческого» деятеля было направлено не просто против Фердинанда, но против монархии как института. Среди аргументов Стамболийского преобладали те, что наиболее соответствовали его общинной крестьянской ментальности. «Самозванные устроители переворота, — писал он в газете «Земледелско знаме», — нарушили Конституцию и попытались вплести народовластие в сети некоего царевластия...» [72]. Это «царевластие» вызывало полное неприятие Стамболийского, поскольку, по его мнению, торжество демократии несовместимо с торжеством монархии, а триумф демократии предполагает и требует исчезновения и последних остатков монархизма. Позже, находясь в тюрьме за антивоенную пропаганду, Стамболийский напишет, что высшая цель БЗНС — возвращение людей к отнятому у них демок-

 

 

70. Марков Г. България и Балканския съюз ... С. 17.

 

71. Матошич Й. Кървава България. София. 1991. С. 40.

 

72. Цит. по: Христов Хр. Александър Стамболийски в новата и най-новата история на България // Александър Стамболийски. Живот, дело, завети. София. 1980. С. 29.

 

 

156

 

ратизму, дающему равномерное распределение благ и обеспечивающему самоуправление через народовластие [73].

 

Оставим открытым вопрос о том, выражал ли Стамболийский в своих статьях в «Земледелско знаме» в 1909-1911 гг. только собственное отношение к монарху и монархизму, или также и крестьянской массы, следовавшей за БЗНС, — для ответа на него нет достаточных данных. Но несомненно, что в какой-то мере формировал его. И личная его позиция была выражена вполне определенно! «Абсурдно говорить о единомыслии между коронованными главами и народами, — утверждал он, — только совершенно невежественные массы могут питать какую-то любовь к коронованным главам». Он ссылался и на конкретный исторический опыт, который накопился у болгарского населения со времени Освобождения, указывая, что и сами монархи, случайно попадавшие на княжеский престол, сделали все возможное, чтобы укрепить, сцементировать эту ненависть народа [74].

 

Отторжение у «земледельцев» вызывал не только институт монархии, но и весь «развратный конституционный режим», разлагающийся и выродившийся из-за дворцовых и партийных интриг настолько, что о политических партиях можно говорить, что они «уже отжили свое» [75].

 

Эти констатации представляются важными не только для того, чтобы проиллюстрировать, хотя в известной мере и косвенно, отнюдь не благосклонное отношение крестьянского люда к институту монархии в Болгарии — ведь все события в стране, в том числе возможная война, связывались прежде всего с именем Фердинанда. Но особенно они важны для того, чтобы лучше понять, как относилось крестьянство к военному способу решения македонского вопроса, участниками которого будут они сами.

 

Исходная позиция БЗНС, заявленная в его органе «Земледелско знаме», была резко отрицательной по отношению к возможной войне. И здесь надо иметь в виду еще несколько обстоятельств.

 

Во-первых, предпринимать военные шаги царь всех болгар, как Фердинанд стал именовать себя после провозглашения независимости Болгарии в 1908 г., был вынужден не столько по собственной воле, сколько под давлением «македонствующих» — ВМРО, Верховного македонского комитета и части офицерского состава армии. Свою лепту вносили наибо-

 

 

73. Тодорова Цв. Политическите партии, властта и държавата в идеологията на Александър Стамболийски // Александър Стамболийски ... С. 118.

 

74. Христов Хр. Указ. соч. С. 29—30.

 

75. Тодорова Цв. Указ. соч. С. 118.

 

 

157

 

лее «патриотически» настроенные группировки политических деятелей и интеллигенции, горевшие нетерпением. Сам же Фердинанд, как в свое время Стамболов, готов был удовольствоваться эволюционными программами, согласованными на международном уровне, наподобие Мюрцштегской.

 

Во-вторых, возможность войны с Турцией имела в Болгарии немало противников: это русофильски настроенные политики, прислушивавшимся к антивоенным советам России и имевшие, кстати, большое влияние на массы. Среди них — деятель «старой» либеральной партии П. Каравелов. Среди них были также деятели Народной партии, группировавшиеся вокруг газеты «Мир»; вплоть до осени 1911 г., когда началась итало-турецкая война и погромы в Македонии, они обвиняли монарха и правительства Демократической партии в подстрекательстве деятельности четников, провоцировавшей массовое истребление населения в Македонии [76].

 

Иными словами, ситуация, когда в обществе еще только обсуждался вопрос — воевать или следовать путем мира, требовала лоббирования своих интересов заинтересованными сторонами. И «земледельцы» активно принялись за дело. Стамболийский в разгар предвоенной пропагандистской кампании, осуждал «ощетинившуюся от кастового снобизма военную олигархию», войну с Турцией он считал настоящей авантюрой. В отличие от иных противников военных действий, руководствовавшихся геостратегическими или тактическими соображениями, на первый план ;Стамболийский ставил судьбу крестьянства — главную тягловую силу войны. «Войны с Турцией мы хотеть не можем, — заявлял он, — потому что знаем, какие ужасные последствия несет она этому крестьянскому народу, который заполняет казармы и который будет жертвовать самыми жизнеспособными своими чадами на поле брани». А относительно 2-й Балканской войны «земледельческий» лидер говорил, что народ был просто обманут и отдан на заклание «за интересы, чуждые ему, но близкие безумной воле царя» [77].

 

Случайно ли Стамболийский выстроил такую формулу: интересы военной борьбы за объединение чужды простому народу? Считал ли он их чуждыми только из-за военного способа попытки их решения? Или «нутром» чувствовал, что необразованное, зачастую просто неграмотное селячество меньше и позже других слоев общества пропитывается нацио-

 

 

76. Стателова Е. Някои характерни черти на българския буржоазен партиен печат в навечерието на Балканските войни. 1909—1912 гг. // Известия на Института за история. Т. 21. София. 1970. С. 183.

 

77. Христов Хр. Указ. соч. С. 31—32.

 

 

158

 

нальными чувствами, что оно в течение еще долгого времени не вполне ощущает свою этническую выделенность из общей массы большого конгломерата балканцев, которым ничто не мешало хорошо понимать друг друга, объясняться на всех вроде бы разных и не обязательно родственных языках, включая греческий и турецкий.

 

Конечно, никто не может отнять у народа права на войну, которую он понимает как справедливую, войну за объединение «племени» и территорию его проживания. Дело заключается, главным образом, в готовности или неготовности большей части населения воспринять эту войну как свою, народную, в истинном смысле этого слова, и на этой основе объединиться вокруг центральной идеи. Ибо доверие или недоверие народа к своим руководителям многого стоит. Ну и, разумеется, необходим правильный выбор руководителями места и времени начала боевых действий, продуманность стратегии и тактики.

 

Представляется, что значительная часть этих условий не имела удовлетворительного качества в Болгарии накануне Балканских войн. О состоянии армейского командования мы уже говорили.

 

Относительно положения в обществе воспользуемся весьма любопытными наблюдениями французского военного атташе, прибывшего в Болгарию в мае 1912 г. Майор К. Л. де Матарел, участник нескольких французских военных кампаний в Африке и, следовательно, достаточно опытный в военном деле человек, проявил себя наблюдательным офицером. В регулярно отправлявшихся им донесениях по своему ведомству он сообщал и о расстановке сил в болгарских верхах, и о настроениях в обществе в связи с готовившимся кровопролитием.

 

Так, в докладе от 16/29 июня 1912 г., т. е. примерно за полгода до начала Балканской войны, Матарел отмечал, что под армейскими знаменами находится только половина состава военнослужащих, поскольку наступило время уборки урожая; но, передает он слова заместителя начальника Генерального штаба, в случае необходимости всех можно собрать и привести в боевую готовность за 4-5 дней. «Хочет ли общественное мнение войны?» — задается Матарел интересующим и нас вопросом. И на основе собранного им материала отвечает: «По-видимому, нет», упоминая при этом бытующее мнение, что болгарин пробуждается, только если затронут его интересы. И заключает: «А в этот момент ничто им не угрожает и масса остается безразличной» [78].

 

 

78. Балканската война през погледа на един французин. Сборник от документи. Съставители Стефка Славова и Цветана Дойнова. София. 1977. С. 26.

 

 

159

 

Француз не удовлетворяется единственной констатацией, наоборот, Постоянно следит за изменениями в настроении общества. Вот характерная запись из того же доклада: «...ни большинство населения, ни официальные круги, похоже, не хотят войны при нынешнем положении вещей» [79]. Под официальными кругами Матарел скорее всего имел в виду царя и некоторых его приближенных.

 

Действительно, царь колебался. После изменения статьи 17-й Конституции в 1911 г. в его руках сосредоточилось руководство внешней политикой, вплоть до права заключать тайные союзы и договора без согласования с парламентом, а значит и вся моральная ответственность за приятие рокового решения. Но «умеренному и осторожному» Фердинанду приходилось учитывать настроения и в армии, и в кругах «македонствующих» [80]. К последним присоединились деятели Демократической партии, вдруг пропитавшиеся агрессивным национализмом, так что даже Александр Малинов, вошедший в болгарскую историю как «знаменосец истинной демократии» и «один из крупнейших идеологов и радетелей парламентской демократии» [81], выступил с четким и определенным лозунгом: «Нам нужна Великая Болгария» [82]. Активную милитаристскую кампанию повели «либеральные» партии, для них война выступала единственным средством решения македонского вороса.

 

В предвоенные годы печать всех партий значительно возросла, газеты перешли на ежедневный выпуск. Они становились своеобразным выразителем общественного мнения [83], «примеряя» к себе имидж «четвертой власти». Обработка населения проводилась также с помощью митингов, собраний и проч., что не укрылось от внимания Матарела. В середине июля — месяц спустя после его первого сообщения — Матарел свидетельствовал: «Действительно, продолжается обработка общественного мнения, но, похоже, что это напрасно ...Короче, в целом общественное мнение остается спокойным и можно верить, что так и будет продолжаться, пока не случится какое-либо из осложнений, рассмотренных в моих последних письмах (турецкая революция, но действительная, а не только ее угроза, высадка итальянцев в Европейской Турции)» [84].

 

 

79. Там же. С. 27.

 

80. Исаева О. Н. Образ царя Фердинанда в донесениях российских дипломатов // Человек на Балканах в эпоху кризисов и этнополитических столкновений XX в. СПб., 2002. С. 53.

 

81. Куманов М. Александър Малинов - познатият и непознатият. София. 1993. С. 5, 120.

 

82. Стателова Е. Указ. соч. С. 186.

 

83. Там же. С. 176.

 

84. Балканската война ... С. 42.

 

 

160

 

Такое осложнение вскоре действительно явилось, им стала кровавая резня в С. Кочани в 60 км от Софии, по всей видимости спровоцированная с целью «ускорения» движения Болгарии к войне. Но еще до этих событий Матарел сообщал об активизации деятельности милитаристов, особенно армии и «македонцев». В прошлом месяце, писал он, в Софию вернулись из заграничной поездки посланцы ВМРО, которые настоятельно требовали от великих держав вмешаться в македонские дела, но потерпели в этом неудачу. Организацией митингов «македонцы», живущие в Софии (их около 10 000), пытались возбудить общественное мнение и «увлечь таким образом правительство». Но в целом, считал тогда атташе, «они не могут надеяться вовлечь Болгарию в авантюру» [85].

 

Однако в его докладе от 14/27 июля 1912 г. уже звучит тревога: «В армии офицеры македонского происхождения проявляют в последнее время сверхвозбудимость. Некоторые из них хотели бы даже начать военные действия без объявления войны, чтобы увлечь правительство. С этой целью они пытались договориться и разослали письма в различные гарнизоны в Царстве. Но и самые горячие из них должны были признать бесперспективность проекта и оставили его» [86].

 

В этой вязкой для поборников войны атмосфере необходимо было реальное кровавое действо, способное вызвать бурное негодование общественности. В донесении от 28 июля / 10 августа 1912 г. Матарел недвусмысленно резюмировал: «Резня в Кочани должна была произойти не для того, чтобы привлечь внимание к Македонии, а чтобы заставить болгар заниматься ею. Все последнее время они в целом оставались совсем безразличными и были глухи к призывам бунтовщиков. В моем последнем письме я сообщал о напрасной попытке последних вызвать волнения в армии» [87].

 

Действительно после событий в Кочани «общественное мнение» зашевелилось. 12 августа на конгрессе македонских эмигрантских обществ (участвовало 550 делегатов) была принята резолюция с требованиями — к болгарскому правительству: немедленно объявить мобилизацию, а к правительствам великих держав — предоставить автономию Македонии и Одринско с генерал-губернатором христианином во главе. Свой сигнал получила и пресса — журналисты в Софии на общем собрании решили путем митингов развернуть в народе движение в пользу Македонии.

 

Одно из последних довоенных сообщений Матарела — от 25 августа / 7 сентября сильно отличается по содержанию от предшествующих.

 

 

85. Там же. С. 27.

 

86. Там же. С. 42.

 

87. Там же. С. 47.

 

 

161

 

«Нынешнее положение трудно определить. Мы в ожидании», — в этой фразе атташе ощущается напряженное состояние духа в стране. И дальше Матарел так суммирует свои выводы: «Сведения, которые мне удалось собрать, позволяют мне установить, что 1) Царь и правительство обеспокоены состоянием общественного мнения и боятся, что их толкнут на принятие тяжелых решений под угрозой революции в стране.

 

2) Сознание народа (выделено Матарелом) действительно в пользу войны.

 

3) Среди части населения и особенно среди македонских бунтовщиков существует большое возбуждение, они заявляют, что предпочитают видеть Болгарию исчезнувшей, чем продолжать нынешнее положение.

 

4) Офицеры македонского происхождения — в нервном возбуждении и требуют защиты членов своих семей, еще находящихся в Македонии...» [88].

 

В каждом из четырех процитированных пунктов (их на самом деле больше) есть на что обратить специальное внимание. Фактом становится, что Болгарию подняли на дыбы, главным образом, провоцирующие действия «македонствующих» и военных; в свою очередь гражданские милитаристы — политические деятели разного рода и часть интеллигенции — помогли собрать максимально большую армию, как только 17 сентября 1912 г. Фердинанд подписал указ о всеобщей мобилизации. По призыву, сообщает Матарел, явилось 130 000 человек, к ним стали присоединяться добровольцы; вооружается и организуется в команды и македонское население, насчитывающее в Болгарии свыше 200 тысяч [89]. (Возможно эти данные о составе откликнувшихся на призыв к войне носят несколько субъективный характер, а сам вопрос требует дополнительного изучения.)

 

Так дело дошло до 1-ой Балканской войны. Она была отмечена рядом побед болгарского оружия, в ходе ее воины показали немало примеров героизма и себеотрицания, и Болгария вправе гордиться их успехами. С нескрываемым удовлетворением генерал Радко Димитриев писал, что «Болгарский народ дал армии около 12% населения. Такого напряжения Европа не знала до сих пор, разве только в теории. Мы первыми реализовали теорию, создав в полном смысле слова армию — вооруженный народ. В истории новейших войн только буры и черногорцы приближались к такому напряжению» [90].

 

 

88. Там же. С. 67.

 

89. Мадол Х. Р. Указ. соч. С. 87.

 

90. Димитриев Р. Трета армия в Балканската война 1912 г. София. 1922. С. 34.

 

 

162

 

Но логика воинственного азарта имеет свои законы. 2-ю Балканскую войну — роковую для последующей судьбы Болгарии — войска начали всего лишь по приказу Главной квартиры — без уведомления правительства перейдя сербскую и греческую границы. Согласно некоторым утверждениям, царь пытался их остановить, но было уже поздно; да и тогдашний министр иностранных дел Н. Генадиев угрожал Фердинанду, что такой приказ будет стоить ему головы [91].

 

За поражением во 2-й Балканской войне последовал новый катастрофический военный провал Болгарии — на этот раз в мировой войне. Преследуя казалось бы только узкоспециальные, собственные цели, болгарские стратеги не умели понять всей опасности вступления малой «державицы» в многостороннюю европейскую войну, капацитета для которой они не накопили. В известной мере искусственно взращенные патриотизм и энтузиазм в рядах армии и частично населения Болгарии могли быть лишь «оркестровым» сопровождением битвы, но не боевым оружием на поле брани начала XX века — века, уже ставшего на путь агрессивного империализма и явившего миру совершенно новую войну и по масштабу действий, и по технологическому оснащению воюющих; а кроме того — по морально-боевым качествам как высшего военно-политического руководства стран-участниц, так и рядового состава военнослужащих. Не Болгарии с ее далеко еще не изжитой архаикой в политико-экономической и особенно социальной области было с ними тягаться.

 

Примечательны в этом отношении во многом неожиданные для болгарской историографии рассуждения Ст. Влахова-Мицова: болгарская армия, пишет он, проявила в двух балканских войнах исключительный героизм, но на короткое время; в этом сыграла свою роль «настроенность всего народа на политику одного удара» [92]. В качестве важного фактора автор указывает на то, что «для нации в целом оказалось невозможным выдерживать длительное напряжение»; окопная война была очень трудной для болгарской армии, но и продолжительные бои приводили к ее быстрому истощению. «Даже идея национального объединения, — отмечает он, — не могла надолго удержать воюющих болгар от деморализации, в отличие, например, от немцев и русских, которые были в состоянии воевать по 5-6 лет непрерывно» [93].

 

Далее Ст. Влахов-Мицов оперирует такими цифрами (точность приводимых данных и их объективность оставим на совести автора. — Р. Г.):

 

 

91. Балканската война ... С. 87.

 

92. Влахов-Мицов Ст. Указ. Соч. С. 106.

 

93. Там же. С. 107.

 

 

163

 

в 1913 г. Болгария капитулировала, потеряв, по его подсчетам, из 720 тысяч мобилизованных 66 тысяч убитыми и около 60 тысяч раненными, т. е. потери составили меньше 20%. Тогда как Австро-Венгрия и Германия сдались в конце Первой мировой войны после того, как 90% и почти 65% их армий (соответственно) вышли из строя, а Россия и Франция одержали свои победы, принеся в жертву по 76,3% и 73,3% состава, а Румыния — 71,4%. «Эти цифры, — считает Ст. Влахов-Мицов, — является объективным сравнительным показателем готовности той или иной нации осуществить свои национальные интересы» [94]. Он отмечает также, что деморализация коснулась и болгарских верхов: большая часть болгарской армии вообще, по его мнению, не участвовала в межсоюзнической войне, а при вступлении румынских войск на территорию Болгарии правительство распорядилось не оказывать им никакого сопротивления; была отвергнута и идея объявить народную войну против нашественников. «Так что вина за первую национальную катастрофу, — заключает автор — является коллективной». [95]

 

Последнее утверждение Влахова-Мицова представляется неточным: В круг виноватых он включает, по-видимому, и весь народ и, в частности, его служивых — тех же крестьян, как не проявивших в должной мере «духа нации». Но для формирования такого духа нужно время, а того, что было отпущено историей населению страны, очевидно, оказалось недостаточно. Да, по-видимому, он и не мог быстро сформироваться в по-прежнему преимущественно крестьянской стране с общим невысоким уровнем культуры и грамотности; к тому же массовидная глыба сельского населения вообще не любит и не хочет воевать и не слишком жаждет разделения себя на этнические или национальные группы, тем более, когда это навязывают сверху. «Болгары всегда жили в сравнительно гомогенной и нивелированной этносоциальной и культурной среде», признает известный болгарский ученый М. Лалков [96].

 

 

Дальнейшее известно: в 1918 г. Фердинанд вынужден был отречься от престола и вернуться в родной Кобург. Болгария на Парижской мирной конференции была признана агрессором и получила очень тяжелые условия мирного договора. Для ее населения начался период весьма слож-

 

 

94. Там же. С. 106.

 

95. Там же. С. 105.

 

96. Лалков М. Историята като признание и «искра божия» // Модерният историк. С. 11.

 

 

164

 

ной адаптации к новым условиям государственно-политической и общественной жизни, который целесообразно рассмотреть отдельно.

 

В качестве короткого резюме скажем, что успешность попытки привить конституционную монархию на болгарскую почву (как это рекомендовали участники Берлинского конгресса 1878 г.) — с точки зрения прорастания элементов этого института в клетки болгарского общества и приятия в большей или меньшей степени их населением — может быть отнесена лишь к таким его составляющим, как конституционность и парламентаризм. И то только в определенной мере. Что же касается самого института монархии, то хотя он в конечном счете устоял (Фердинанду наследовал его сын, ставший царем Борисом III (1918-1944), прочной опоры в Болгарии так и не обрел вплоть до середины 30-х гг. XX в. Ни одному из тогдашних монархов не удалось преодолеть отчужденности народа, разлада между ними и управляемым ими населением. Как не удалось сплотить вокруг престола и политико-экономическую элиту. Неустойчивость положения владетелей внутри страны являлась по существу постоянно действующим фактором, заставлявшим каждого из них часто думать об отречении, как о выходе из положения.

 

Не менее трудными были их отношения с внешним миром. В рассматриваемые годы болгарским монархам лишь сверхусилиями и чуть ли не чудом удавалось получить признание на международной арене. Почти все время они находились в «подвешенном» состоянии, становясь игрушкой то российской, то иной дипломатии, или находясь под ударами авторитетных, но нелегальных структур, стремившихся использовать монаршью власть в своих интересах.

 

За период от Освобождения до Балканских войн Болгария сумела пройти некоторый путь экономической модернизации. Строились железные дороги, пристани, фабрики, появились торговые и банковские династии. Страна переживала и периоды экономического подъема, временами существенного, если иметь в виду общий уровень ее развития, например, «золотые годы» начала XX в., когда в некоторых категориях населения сравнительно бодро начался процесс «превращения человека традиционного общества в коммерсанта и предпринимателя буржуазного типа». Однако две военные катастрофы привели не только к существенному торможению этого движения, ослаблению Болгарии в экономическом, политическом и военном отношении, «но, как оказалось, вообще закрыли путь к ее национальному объединению» [97].

 

 

97. Георгиев Р. Развитие на политическата система в България. 1918-1955 // България 1300. Институции и държавна традиция. Доклади на 3-я конгрес на Българското историческо дружество. София. 1981. С. 295.

 

 

165

 

В результате взбалмошная болгарская политическая «элита», обуявшись идеей «Великой Болгарии», не рассчитала сил и потерпела поражение масштаба «национальной катастрофы». При этом не успокоилась, а передала будущему поколению политиков практически «битую карту»: ревизия, а затем и реванш стали главным содержанием не только международных отношений, но и внутренней жизни Болгарии всего межвоенного периода. В таких условиях серьезные модернизационные усилия в социально-экономической сфере страны отходили далеко на задний план.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]