В «интерьере» Балкан: Юбилейный сборник в честь Ирины Степановны Достян

 

20. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА КАК ФЕНОМЕН ИСТОРИИ

 

Г.Я. Ильина

 

«Искусство и в этом подобно жизни:

оно кажется игрой, а на самом деле —

дьявольски серьезная вещь, и тем серьезнее,

чем больше она походит на игру»

 

(И. Андрич «Знаки вдоль дороги») [1]

 

Культура народа, его художественная словесность всегда хранят память народа, теснейшим образом связанную с историей и духовной жизнью общества. Она дает понимание исторических процессов изнутри, раскрывая «национальный образ мира» (Г. Гачев), ментальность народа, его миропонимание и мироощущение. Мы попытаемся показать это на одном рассказе выдающегося сербского писателя, лауреата Нобелевской премии Иво Андрича (1892-1975) «Письмо, датированное 1920 годом». Опубликовано оно было в 1946 г. и, как нам кажется, неслучайно.

 

Этот рассказ привлек наше внимание своим провидческим содержанием и своей внутренней связью с глобальной, пронизывающей все творчество писателя темой — межэтнического сосуществования, преломленной в судьбах народов Боснии и отдельных людей, придерживавшихся разных верований и культуры. Полиэтническая Босния, где веками сосуществовали, сталкивались и враждовали четыре основных конфессии - ислам, католичество, православие и иудаизм - страна, пережившая самостоятельную государственность, многовековое османское и австрийское владычество, два югославских объединения, стала для Андрича прообразом, содержащим многие параметры общечеловеческого существования. Он воссоздает тот особый мир, который возник на стыке Востока и Запада, на пересечении разных культур и разного жизненного уклада. На пересечении этих культур сформировалось и мировосприятие самого писателя. Он родился и вырос в Боснии, в католической семье, начальное образование получил в Вышеграде,

 

 

370

 

гимназию окончил в Сараево. Здесь, будучи еще гимназистом, он включился в деятельность молодежной национально-патриотической организации «Млада Босна» («Молодая Босния») и после убийства Франца Фердинанда был арестован и провел три года в тюрьме и ссылке (1914-1917). Дальнейшее образование он получил в университетах Загреба, Вены, Кракова и Граца. В Граце Андрич на немецком языке защитил докторскую диссертацию на тему «Развитие духовной жизни в Боснии в условиях турецкого владычества» (1924, на сербском языке она была опубликована в 1994 г.). Сразу же после появления в 1920-е годы первых рассказов Андрича — «Путь Алии Джерзелеза», «Рассказ о слоне визиря», «Чоркан и швабочка» и др. — критика обратила внимание на то, что пронизанные Востоком, они в то же время обладали чертами западной литературы [2]. Эта биполярность мировосприятия писателя определила характер художественного осмысления им окраинного уголка Европы, где он родился, и живущих там людей, способных на любовь и ненависть, дружбу и вражду. Одновременно она определила поиски им смысла существования человека — «великой и переменчивой и вечно одинаковой драмы человеческого существования». Эти взаимосвязанные проблемы писатель решал на материале истории Боснии, воплощенной в человеческих судьбах. «С тех пор, как я помню себя, — писал он в 1953 г., — человеческие лица для меня — самая яркая и самая притягательная часть окружающего мира.... На них для меня начертаны все дороги мира, все помыслы и все дела, все желания и нужды, все возможности человека, все, что его поддерживает и возвышает, все, что его отравляет и убивает. Все, о чем человек мечтает и что редко сбывается, а то и никогда не сбывается, получает в них свое отражение, имя и голос» (251). И еще одно важное предварительное замечание, необходимое для понимания выбранного нами рассказа. «Я ни к кому не испытываю ненависти, — писал он, — кроме тех, кто ненавидит других людей, и иногда еще тех, кто презирает искусство» (285).

 

Рассказ «Письмо, датированное 1920 годом», согласно заглавию, представляет собой письмо писателю от его гимназического друга. Это давало Андричу возможность, как и в его исторических произведениях, вести повествование «не от себя» и тем самым отстраниться от позиции автора письма. Вместе с тем, писатель в своем вступлении к письму и послесловии к нему всячески подчеркивает симпатию к своему другу

 

 

371

 

и его поступкам. Он говорит о своем интересе к высказанным им мыслям, о своем неоднократном к ним возвращении. Герой рассказа Макс Левенфельд — сын врача и в будущем сам врач — родился и вырос в Сараево в национально смешанной семье, явлении столь характерном для Боснии. Его отец был из евреев, давно принявших христианство, мать — дочь итальянской баронессы и австрийского офицера, потомка французских эмигрантов. Именно Макс приобщил своего младшего друга к чтению (семья обладала большой библиотекой), к изучению иностранных языков, ввел в круг молодежи, «посягавшей в своих спорах на все принципы и все философские системы» и мечтавшей о свободе и независимости своей родины. Развела их Первая мировая война, во время которой автор письма служил в боснийских частях австрийской армии. Друзья случайно встретились на вокзале вскоре после ее окончания, и Макс сначала в разговоре, а потом более подробно в письме, объясняет, почему он навсегда покидает Боснию. Его гнала из нее пронизывающая все поры ее жизни ненависть.

 

Герой пытается проанализировать и прояснить свои чувства. Босния для него — страна контрастов. Это прекрасная земля, населенная людьми больших нравственных достоинств; ее люди наделены твердой волей, возвышенностью характеров, глубиной переживаний и жаждой справедливости. И одновременно, под всем этим таятся лавины религиозного фанатизма и накапливавшейся годами и веками ненависти, вросшей в любовь, в привязанности и традиции. Люди смертельно ненавидят неверующих или тех, кто верует иначе или любит по-другому. Даже родину они любят четырьмя разными, исключающими друг друга способами. Не случайно именно в этом рассказе возник созданный Андричем и ставший широко известным ёмкий образ ночного Сараева, подтверждающий многоголосую разобщенность его населения: в два часа пополуночи бьют часы на башне католического собора, через минуту звучат часы на православной церкви, а вслед за ними призрачные турецкие одиннадцать часов отбиваются на минарете мечети. У евреев нет своих часов с боем, и поэтому неизвестно, по какому времени живут сефарды и ашкенази. «Даже ночью, когда все спят, когда текут глухие ночные часы, не дремлет рознь, разделяя сонных людей, которые, проснувшись, радуются и печалятся, постятся и говеют по четырем враждующим календарям и воссылают к небу молитвы на

 

 

372

 

четырех разных языках. И эта рознь то явно и открыто, то незаметно и исподволь сливается и отождествляется с ненавистью». Разумеется, есть ненависть, признает автор письма, вызванная застарелыми бедами и унижениями, есть гнев, который очищает место свободе и улучшению жизни. Но в Боснии иначе. В ней, полагает он, гораздо больше людей, «готовых в приступе неосознанной ненависти убить или быть убитым по любому поводу и под любым предлогом». Он называет ее специфически боснийской ненавистью, охватывающей, как болезнь, почти всех ее жителей. Не спасают от нее и новые лозунги, под прикрытием которых дремлют прежние инстинкты.

 

Герой кончает свое письмо словами, что он бежит не от своего долга перед людьми, а для того, чтобы иметь возможность выполнить его полностью без помех. И, по словам писателя, рассказывающего об этом в своем послесловии, он выполнил его с достоинством. Живя в Париже, он бесплатно лечил тамошних югославских рабочих и покупал для них лекарства. Когда началась гражданская война в Испании, он добровольцем пошел в республиканскую армию и погиб во время бомбежки госпиталя, в котором лечил раненых. Этим эпилогом и заключительной фразой — «Так окончил свои дни человек, бежавший от ненависти» — автор выводит проблему за рамки Боснии, соотнося ее с насилием вообще, порождающим войну.

 

Выбранный нами рассказ Андрича обладает еще одной, характерной для всего его творчества чертой. Часто внешне никак не связанный с конкретными событиями или связанный с ними минимально или опосредованно, он весь насыщен историческим духом и поэтому его невозможно воспринять вне исторической реальности, реальности боснийской, югославской и европейской межвоенного и послевоенного времени, а также вне соотнесенности с нашим настоящим. «Письмо» датировано другом автора 1920 годом, то есть, написано вскоре после окончания Первой мировой войны, в которой боснийцы, в том числе и боснийские сербы в составе австро-венгерской армии, воевали против собственно Сербии, а также образования Королевства сербов, хорватов и словенцев, в которое вошли Босния и Герцеговина. Зазвучавшие в новом государстве лозунги — «Брат есть брат, какой бы он ни был веры»; «Национальное единство не знает ни религиозных, ни племенных различий» и т.п. — по сути ничего не меняют, прежние

 

 

373

 

представления и инстинкты ушли вглубь в ожидании момента, когда они смогут вырваться наружу. Что и произошло в годы Второй мировой войны, когда на территории Югославии, наряду с национально-освободительным движением, вспыхнула гражданская война. Неслучайно Андрич публикует это произведение в 1946 году как напоминание об истоках взаимоотношений этнически близких народов, но разделенных не только и не столько по классовому признаку, сколько культурой и религией, национальной психологией. Кроме того, этот рассказ, как и другие произведения Андрича, обладал такой исторической ёмкостью, что проецируется на события первой половины 1990-х годов, и прежде всего время военных действий в Боснии и Герцеговине, разделивших страну на сербскую и хорватско-мусульманскую части. Не помогли никакие лозунги о братстве и единстве, интернационализме и т.д. Поэтому на протяжении всего XX в., да и начала века XXI, для писателей, живущих в Боснии и Герцеговине, и тех, кто в разное время и по разным причинам ее покинул и включился в литературную жизнь Сербии (X. Хумо, Б. Чопич, М. Селимович) и Хорватии (А. Мурадбегович, Н. Симич, М. Диздар), «малая родина» оставалась основным объектом художественного исследования, а главным источником их творчества оставалась национальная духовная стихия. Тема же межнационального существования и взаимоотношений доминировала в качестве одной из ведущих тем, как и у Андрича.

 

Выраженные в этом рассказе мысли не были для Андрича случайными и единичными. Они проходят лейтмотивом через все его творчество — и в рассказах, и в прославивших его на весь мир романах «Травницкая хроника» и «Мост на Дрине», опубликованных в 1945 году, и в повести «Проклятый двор», увидевшей свет в 1954 году и во времена социалистического правления на историческом материале раскрывавшей давящую и уродующую человека тиранию власти. Его роман «Травницкая хроника», за который писатель получил Нобелевскую премию, связанный с событиями наполеоновских времен, когда глухая турецкая провинция, какой была Босния, на короткий период времени (1807-1814) становится ареной политических интересов европейских держав, и наполненный ощущением катастрофичности движения истории, вызывал аналогии со временем написания этого произведения - 1942 годом. Писатель сталкивает в нем восточное и западное

 

 

374

 

мировосприятие и раскрывает его через психологию и поведение разнородного населения края и оказавшихся там волею судеб европейских дипломатов. Беспокойные консульские времена не прошли бесследно, и хотя казалось, что после отъезда европейцев все вернулось на круги своя, в недрах безмолвной боснийской тишины зрел бунт против тирании визиря. Писатель прямо, что для него редкость, высказывает мысль о том, что насилие может быть использовано для совершения внезапного нападения или переворота, но «нельзя постоянно управлять с помощью этого метода. Террор как средство власти быстро утрачивает свою силу». И это было сказано в год, когда большая часть Европы находилась под властью гитлеризма.

 

События 1990-х гг. заставили писателей вновь углубиться в историю. Чтобы постичь современность. В этой связи обращает на себя внимание творчество боснийского писателя Джевада Карахасана (род. в 1953 г.), одного из самых переводимых авторов на иностранные языки, лауреата Гейдеровской (1999) и Лейпцигской книжной ярмарки «за европейское взаимопонимание» (2004). Наибольшую известность принесли ему романы «Восточный диван» (1989) и «Перстень Шахрияра» (1996). И хотя Карахасан пишет совершенно в другой художественной манере, чем Андрич, — ему близок постмодернизм, их объединяет исследование боснийской идентичности, столкновение восточного и западного начал, внимание к психологическим состояниям человека, и среди них — к страху и ненависти, религиозному фанатизму и нетерпимости, зависти, презрению и сочувствию, охватывающих человека в разных ситуациях, особенно в тиранических системах. Только искусство, по мнению Карахасана, в отличие от друг их видов знания, ведущих к познанию только внешнего мира, может дать знание о ком-то другом, которое выглядит как твой собственный опыт, и тем самым создать возможность, хотя бы на мгновение, вселиться в этого другого, почувствовать себя им и, вернувшись в себя, лучше понять самого себя. Лишь вера в человека и любовь к нему помогают сохранить нравственные начала жизни.

 

В своей Нобелевской речи Андрич сформулировал свое понимание человеческой этики, воплощенное в его произведениях. «Едва родившись, — сказал он, — человек оказывается брошенным в океан бытия. Надо плыть. Существовать. Быть верным себе. Выдержать атмосферное давление окружающего, все столкновения, непредвиденные и не

 

 

375

 

предвидимые поступки, часто превышающие меру наших сил. А сверх того — выдержать и свои мысли обо всем этом. Короче — быть человеком!» [3]. Художественная литература и помогает человеку понять себя и приблизиться к правдивому знанию о себе, к пониманию своей истории в борьбе с мифологией и новым мифотворчеством. Помогает человеку оставаться человеком.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]


 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1. Андрич И. Собрание сочинений: В трех томах. М., 1984. Т. 2. С. 295. Далее цитаты приводятся по этому изданию, страницы указываются в тексте в скобках.

 

2. Секулић И. Исток у приповеткама Иве Андрића // Критичари о Андрићу. Београд, 1962. С. 57-70.

 

3. Андрич И. ...человеку и человечеству. М., 1983. С. 284.