Человек на Балканах. Социокультурные измерения процесса модернизации на Балканах (середина XIX — середина XX в.)

Р. Гришина (отв. редактор)

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

 

Продолжая складывающееся в серию изданий [1] исследование темы «Человек на Балканах и процессы модернизации», авторы настоящей книги столкнулись с необходимостью расширить (дополнить) методологию изучения движения общества от архаичного, традиционного к цивилизационно более высокому.

 

Первичная общепринятая «формула» — от аграрного общества к индустриальному — обозначала теоретически главный вектор движения. Изучение подробностей — «технических» деталей и практической сложности модернизационного преобразования, неоднозначности составляющих его компонентов вызвало к жизни новые теоретические разработки. Как пишет современный российский философ В.И. Пантин, первоначально существенными чертами теории модернизации были универсализм и предположение о линейно-поступательном характере общественного развития в целом; ссылаясь на раннюю работу Ш. Н. Эйзенштадта и других приверженцев подобной точки зрения, В.И. Пантин продолжает: тем самым фактически постулировалось, что процесс модернизации направлен в одну точку, независимо от исходного состояния общества, его цивилизационной принадлежности, культурных традиций и других характеристик [2].

 

В ходе дальнейших разысканий обществоведы разных стран выстраивали новые модели или обновляли прежние. Наибольшую популярность

 

 

1. См. «Человек на Балканах в эпоху кризисов и этнополитических столкновений XX в.». СПб, 2002; Подборка статей в ж-ле «Славяноведение», 2004, №3: Никифоров К. В. Парламентаризм в Сербии в XX в., Шемякин А. Л. Сербское общество последней трети XIX — начала XX века глазами русских наблюдателей, Гришина Р. П. Модернизация по-балкански: диктует матрица (конец XIX — середина XX в.); «Человек на Балканах и процессы модернизации. Синдром отягощенной наследственности (последняя треть XIX — первая половина XX в.)». СПб, 2004; «Человек на Балканах. Государство и его институты. Гримасы политической модернизации (последняя четверть XIX — начало XX в.)». СПб, 2006.

 

2. Пантин В. И. Циклы и волны модернизации как феномен социального развития. М., 1997. С. 76-77.

 

 

6

 

и долговременность среди них приобрела теория «догоняющего развития». Но, как оказалось, и она не снимала главного вопроса практической жизни, свидетельствовавшей: отставшие в социально-экономическом отношении государства в реальности масштабно индустриализироваться не могут. Им не под силу догнать постоянно удаляющуюся цель. Ограниченность, условность любой теории заставляла ученых мучиться, искать — где ошибка: в самой теории или в «неидеальности» изучаемых объектов [1].

 

Наш опыт работы по проекту «Человек на Балканах и процессы модернизации. Середина XIX — 30-40-е гг. XX в.» позволяет утверждать, что модель «догоняющей модернизации» неплохо работает на ранней стадии процесса, на «перегоне», когда группа интеллектуалов или политиков в данной стране осознает необходимость существенного реформирования общества. Здесь положительную в целом роль может играть и практика «вестернизации», заимствования. Но в дальнейшем накопление заимствований становится непродуктивным, слишком перегружающим национальную идентичность, что приводит общество в состояние психологического «раздрая», неустойчивости, неуверенности. Появляется ощущение необходимости сменить тактику, а в определенной мере и стратегию.

 

Ученые социологи определяют это время как нуждающееся в выдвижении на очередь дня собственных для каждой страны национальных задач (национальной идеи) [2], сосредоточения на них. Способность правильно (с учетом исторической перспективы) сформулировать и поставить такие задачи, а также мобилизовать общество на их решение, на достижение определенной цели становится существенным компонентом процесса модернизации. И здесь важен фактор социокультурного состояния общества. Включая роль субъективно-личностной стороны культуры— ее творцов, ее потребителей, ее духовных и других авторитетов (все они нередко выступают «агентами модернизации»), а также — культивирующихся в обществе идей и ценностей.

 

Социокультурный подход к изучению модернизационного процесса отличается конкретизацией внимания на Человеке, его роли и поведения в периоды социальных преобразований, создания новой системы личных и общественных ценностей (социальных норм).

 

 

1. См. Шугаев М. Научное знание о тварности мира // Библия и наука. М., 2006. С. 225. (Постановка вопроса).

 

2. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003. С. 106-107.

 

 

7

 

Воздействие культуры при этом огромно — она не только воспитывает, но и формирует цивилизацию. В том же направлении работает пресса, печать, театр, массовые зрелищные мероприятия и т.п.

 

Процесс, по мнению ученых социологов, имеет сознательное наполнение: чтобы стать ценностью, идея, предмет, желание должны пройти через сознание человека, группы людей, общества в целом. В конечном счете речь идет о трансформации сознания человека, о появлении «экономического человека» — рационалистически действующего индивидуума, перед которым человек патерналистского типа отступает. Часть социологов, раздвигая привычные «экономические» рамки дихотомии: модернизация — индустриализация, делает «заход» с другого угла и видит результатом модернизационных усилий строительство не столько индустриального, сколько гражданского общества.

 

В идеале социокультурная трансформация охватывает в новейшее время все слои общества. Труднее всего процесс развивается в крестьянской среде, где нередко возникает своеобразная инерционная стена. Что не удивительно, ибо, как свидетельствует научная систематика, естественный отбор, действующий на протяжении столетий, направлен в первую очередь на сохранение естественных характеристик вида, а не на закрепление отклонений. Хотя это наблюдение относится к животному миру, пример, пусть условно, может быть приближен и к истории развития человеческого общества: он делает более понятным понимание силы и устойчивости традиционализма, его влияния на жизнь людей. Вместе с тем, думается, вряд ли правильно ограничивать воздействие социально-культурных новшеств только на сознание человека: их аура, по-своему заполняя воздушное пространство общества, действует и на бессознательном уровне, способствуя тем самым определенным подвижкам в природной ментальности социума.

 

 

*    *    *

 

Все эти вопросы затронуты в той или иной степени в материалах настоящей книги. Содержательно они концентрируются вокруг двух главных тем: «Притяжение Запада и его отражение в культуре и искусстве балканских народов» и «Социокультурная трансформация крестьянства в процессе модернизации».

 

Одной из особенностей книги стал отказ авторов от концентрации внимания только на Homo balkanicus. На очередь дня вышло привлечение исследовательского сопоставительного материала из иных частей

 

 

8

 

незападной (Восточной и Средней) Европы — т. е. ее частей, более или менее близких (родственных) Балканам, главным образом, по параметру сравнительно высокого удельного веса крестьянства в составе населения. Это — польские, российские, венгерские земли; отдельное внимание уделено цивилизующей роли Австро-Венгрии в отношении хорватского, словенского, венгерского народов, что позволило установить своеобразную градацию социокультурных позиций самого Homo balkanicus на полуострове — в зависимости от степени его территориальной приближенности или удаленности от центров западноевропейской цивилизации.

 

Богатство материала, добытого «лабораторным путем» профессионалами разных специальностей — историками, литературоведами, философами, культурологами, этнологами и другими, позволило на пограничье этих наук (дело именно в пограничье наук, т. е. в их определенном взаимопроникновении, а не в стыке, как принято говорить) значительно расширить рамки научного знания.

 

Среди наиболее существенных выводов проведенного исследования можно выделить следующее: ход процесса модернизации на территории Балканского полуострова (примерно с середины XIX — до 40-х гг. XX в.) был неравномерным: более интенсивным — на хорватских и словенских землях, как приграничных с «настоящей Европой». Свою особенность имел «заход» Европы на южную оконечность полуострова (греческие острова и черноморское побережье) — через Константинополь, как «провинциальный отголосок столичной моды в Османской империи».

 

Другая заметная особенность книги — объем внимания авторов к проблеме организации образовательного процесса, как в начальной и средней, так и в высшей школе, к стремлению модернизирующихся государств обеспечить всеобщую грамотность населения. Авторы исходили из понимания, что уровень образованности людей является одним из исходных оснований для успеха модернизационных реформ. Важно было подчеркнуть, что сам институт государственной школы несет чрезвычайно серьезную функцию: школа, осуществляя прямое и опосредствованное влияние на сознание всего общества, выступает своеобразным инструментом модернизации. Здесь заметим, что другим таким инструментом является армия. Оба этих института оказывают дисциплинирующее воздействие на общество, будучи обязательными, а значит в той или иной степени принудительными.

 

Относительно самой проблемы образования выяснилось, что, несмотря на разность по многим параметрам исследуемых стран, в конце

 

 

9

 

XIX — начале XX вв. они имели много общего в постановке, организации и подходах к ее решению. В частности, в отношении обучения сельского населения центральным стал вопрос — как избежать прямого принуждения и воспитать в людях потребность в образовании. Общий для крестьян негатив в этом деле определялся мотивом, что дети нужны в хозяйстве, для присмотра за скотиной, что в школах не обучают ремеслу, не дают в руки самостоятельного дела. Крестьянам казалась достаточной церковно-приходская школа; школа же, работающая по единому плану, представлялась чужеродной. Но больше всего отпугивал страх перед разрушением традиции, нарушением преемственности поколений в семье, нравственных устоев села.

 

Для сельского социума это были далеко не риторические вопросы — время реформ поставило перед немалой его частью проблему выживания (неразорения, неуничтожения) в качестве насущной. Крестьянам приходилось искать собственные пути, чтобы приспособиться к обновлявшейся жизни. В частности, они с вниманием относились к обещаниям учить в школах навыкам ремесла, «нужным в крестьянском быту». Любопытно, что в 1896 г. на отчете курского губернатора, вносившего похожее предложение, российский император с раздражением написал: «Сколько раз я уже настаивал на этом!» [1].

 

Сравнительно-сопоставительный подход к изучению одного и того же явления в разных странах позволил сделать интересные наблюдения. Например, в отношении Болгарии и Венгрии — стран, потерпевших поражение в Первой мировой войне. Оказавшись по условиям мирных договоров 1919-1920 гг. лишенными многих экономических ресурсов и рычагов, правящие круги этих стран направили значительную часть модернизационных усилий именно на область образования. Так, в Болгарии 11,4% [2] от общего «действительного расхода государства» в 1925\26 финансовом году было предоставлено министерству просвещения (на 6,5% больше, чем в 1921\22 г.) Причем нарастание фактических расходов по этому ведомству в указанные годы происходило постепенно, но постоянно, в то время как по министерству иностранных

 

 

1. Цит. по: Минаков А. С. Всеподданнейшие отчеты губернаторов о кустарных промыслах крестьян (по материалам губерний Черноземного центра на рубеже XIX-ХХвв.) \\ Неземледельческая деятельность крестьян и особенности российского социума. XXX сессия симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. Тезисы. М., 2006. С. 67.

 

2. Статистически годишник на Царство България. София. 1927. С. 370-371.

 

 

10

 

дел, наоборот, сокращалось. Показательно, что данные по министерству внутренних дел тоже дают прирост, но лишь на 1.9%, хотя на указанный период времени пришлись и государственный переворот 1923 г. и последовавшая за ним двухлетняя гражданская война.

 

Подобная тенденция государственной поддержки системы образования отмечалась и в Венгрии, особенно в отношении элитарного образования, что определялось не столько экономической потребностью страны, сколько озабоченностью государства своим престижем. В результате в обеих странах возникло перепроизводство сравнительно высокообразованной интеллигенции.

 

Однако наличие слоя такой интеллигенции не обеспечивало, во всяком случае в южнобалканском регионе, формирования квалифицированного управленческого аппарата. Верно замечено, что образование — это еще не культура. Особенно если говорить о политической культуре, уровень которой на протяжении многих десятилетий оставался на Балканах весьма низким. Главное же — устойчивости «новых» балканских «державиц» мешала внутренняя несбалансированность государственно-политические структур (легальных, полулегальных, подпольных) с их непредсказуемостью. Механизма выращивания чиновников для высоких постов и с высокой гражданской ответственностью, как правило, не существовало.

 

Следствием был тот факт, что, как показала история, правящие круги балканских государств ни до Первой мировой войны, ни после нее так и не овладели способностью выдвигать назревшие, настоятельные и адекватные уровню развития страны и ее населения национальные проекты. Скорее они были склонны к поспешным, по существу волюнтаристским действиям эмоционального характера. Свою роль играла как бы неприметная, но существенная деталь: в сферах управления и государственной власти «новых» балканских государств господствовали (именно господствовали, а не преобладали!) мужчины с их природной агрессией. Их милитаризованное первородное сознание завораживалось националистическими, завоевательными «великодержавными» программами как главными для каждого балканского государства, едва появившегося в XIX или XX веке на политической карте. Эта заразительная тенденция проявила себя и при провозглашении в 1912 г. независимого Албанского государства немедленной заявкой на строительство «Великой Албании». Хотя, как показывают новейшие материалы, представленные в настоящей книге, освоение албанцами новых территорий

 

 

11

 

осуществлялось не столько в силу провозглашенной великодержавной доктрины, сколько естественным (и потому, возможно, более сильным, предопределенным) способом — миграционным.

 

«Верстовой столб», стоявший на развилке XIX—XX вв., как бы сигнализировал балканским управленцам: настало время определить для страны стратегически важные цели — внешне- или внутриполитические. Они избрали в качестве первоочередных, приоритетных внешнеполитические: национальная идея получила здесь выражение в виде борьбы за объединение целостного народа. Предлагаемые в книге материалы некоторых авторов подкрепляет высказанный нами ранее тезис о том, что в ранний период существования «новых» балканских государств, при более точном учете тогдашней реальности, следовало бы сосредоточить усилия правящих кругов в первую очередь на внутренних проблемах, а не на внешних. Этот тезис идет вразрез и с устоявшимся в историографии «революционным» отношением к вопросу, и с наличной практикой XIX-XX вв. Но вряд ли ныне кто будет спорить, что культивируемый десятилетиями великодержавный «национальный идеал» уводил южные балканские народы в сторону от их важнейших действительно национальных задач — экономического и социально-культурного модернизационного строительства своих государств. Что же до полного, целостного объединения болгарского или сербского народов, из-за чего случились жесточайшие войны, открывшие собой XX век, то первого так и не произошло, а из второго в итоге получилось то, на что никто в начале XX в. не рассчитывал. Как здесь не вспомнить отечественного ученого Г.Д. Гачева и его замечание о «самоцентрированности» населения балканских уголков [1], позволяющее предположить, что такая самоцентрированность мистически, независимо от мечтаний этих народов становилась главным препятствием к целостному объединению каждого из них, к превращению родных укромных уголков во что-то несвойственное — крупное, целое?

 

Третье замечание по поводу содержания настоящей книги — введение сравнительно-сопоставительного и контрастного материала. По контрасту с положением в ряде балканских государств включена статья о состоянии образования и о продуманной тактике подготовки управленческого аппарата уже в XVIII в. в Австро-Венгерской монархии. Контрастны отно-

 

 

1. Гачев Г. Д. Космогония Балкан // В поисках «балканского» на Балканах. Тезисы и материалы симпозиума. М., 1999. С. 64.

 

 

12

 

сительно быстрые темпы изменения ментальности польского крестьянина и приближения его к «человеку экономическому» по сравнению с темпами такого продвижения человека балканского. Среди факторов влияния в этом случае — во-первых, географическое местоположение польского крестьянина, а именно: восточное пограничье западного мира, во-вторых, меньший удельный вес крестьянства в составе населения — примерно 60%, что близко положению во Франции в то время (а не 80-90%, как на Балканах); в-третьих, ослабление после поражения восстания 1863 г. позиций сторонников силового решения польского вопроса и переключение внимания общественности Царства Польского на решение внутренних проблем. Все это вместе взятое позволило польскому крестьянству перейти от маневрирования на предмет выживания к использованию благоприятной конъюнктуры для улучшения качества жизни.

 

По своему контрастной явилась также роль церкви в трудный для любого общества переходный период от архаики к более высокой цивилизации. Если в польских землях католические священники, близкие к пастве, нередко становились социальными лидерами, а паства готова была следовать за ними, то православная церковь, например, в Болгарии и Черногории даже не ставила себе подобных задач, оставаясь в целом пассивным общественным атрибутом (по принципу: «ряса должна быть нейтральной!»). Дополнительный материал о католической акции в хорватских землях можно почерпнуть также из вышедшей в 2006 г. книги «Человек на Балканах. Государство и его институты: гримасы политической модернизации».

 

Прием контрастного сопоставления помогает лучше понять индивидуальный путь развития каждой исследуемой страны, стремящейся влиться в модернизационный поток (или действующей бессознательно), степень ее модернизированности на определенном историческом отрезке, успехи и неудачи субъектов (агентов) модернизации.

 

Авторы, представленные в книге, не стремились делать конечных, застывших выводов, но рассчитывали скорее склонить читателя к размышлению. Часть вопросов не могла получить и не получила окончательного разрешения, но сама их постановка может послужить подспорьем для других исследователей. По крайней мере констатация о крайней застылости некоторых факторов общественного развития балканских земель, некоей психологической зацикленности, слишком медленно и мелко проявляющейся здесь креативности заставляет вспомнить о теории длинных волн в капиталистической экономике Н. Д. Кондратьева, его предшественников

 

 

13

 

и последователей. И в связи с этим подумать о возможности существования других «длинных волн», скажем, — эволюционных.

 

Конечно, верно сказано Ш.Н. Эйзенштадтом, что модернизация не может полностью «перемолоть» традиционность. И всякий поиск «нового в старом, а старого в новом» труден, тем более, что модернизация не может иметь линейно-поступательного характера, а обладает своими циклами и волнами. При этом значение фактора «застылости», т. е. определенного застоя, как представляется, нельзя упрощать и относить к сугубо отрицательным явлениям. Основой «застылости» могут выступать как социально-экономические, так и личностно-психологические причины. В первом случае речь идет о том, что «укладная разобщенность» не придает модернизирующемуся обществу уверенности для последующего поступательного движения. Действительно, южнобалканские общества — это не фукуямовские «общества доверия». Здесь для подавляющей части населения важно сформировать, обеспечить себе определенные условия выживания, понимаемые как некий социальный резерв.

 

С другой стороны, остановке-застою может способствовать достижение человеком (группой, слоем населения) определенного положения, которое сознанием воспринимается как удовлетворительное, достаточное. Примером может служить отношение крестьян к мелкой собственности, как обеспечивающей, пусть не высокий, но известный жизненный стандарт. Ведь образовав сеть потребительских кооперативов, сельское население уже сделало шаг вперед, назад теперь не вернуться, но продвигаться дальше — страшно, рискованно. И здесь включается бессознательное, принимающее пассивную адаптацию как наиболее рациональное поведение.

 

Мысль о возможности «длинных волн» в развитии общества заставляет подумать и о том, что все теории модернизации находятся с этим явлением в определенном противоречии: авторы их, видимо, недостаточно учитывая фактор времени и пространства, особенно для стран не-западной Европы, подспудно все-таки пытаются подтолкнуть чужую историю. И едва ли не как откровение звучат голоса российских специалистов. В. Г. Федотова, например, пишет: Германия, несмотря на наличие главного фактора модернизации — протестантской этики — стала частью Запада лишь после Второй мировой войны [1]. Еще более определенен известный отечественный крестьяновед В. П. Данилов, считающий,

 

 

1. Федотова В. Г. Модернизация «другой» Европы. М., 1997. С. 63.

 

 

14

 

что лишь в 1960-1980-е гг. социальные сдвиги во французской деревне стали приобретать всеобщий характер — это были результаты социальной трансформации, начавшейся в 1830-1840-е гг. [1].

 

Если хорошо посчитать, то, возможно, указанные «координаты» и заключают в себе «длинные» германскую и французскую социальные волны? А балканской волне предстоит еще биться и биться ...

 

Следует сказать, что указанное противоречие теоретически снимается, если обратиться к интенсивно развивающимся в последние несколько лет представлениям о глобальной истории, т. е. о процессе формирования человечества как глобальной общности. Начало процесса, как пишет, например, уже цитировавшийся выше автор в своей новой работе [2], «теряется в глубине веков и тысячелетий» и имеет свою историю со множеством этапов. В качестве важного момента обращает на себя внимание обстоятельство, что процесс имеет не только поступательную, но и волновую (циклическую) составляющую, которая, по мнению В. И. Пантина, описывает подъемы и спады глобальной интеграции. Говоря о долговременных циклах глобализации, «состоящих из двух также весьма протяженных волн», и обозначая их как волны дифференциации и волны интеграции, автор считает их «-необходимыми созидательными эпохами, на протяжении которых постоянно возникает нечто новое» [3].

 

При таком подходе, какпредставляется, явление модернизации воспринимается в качестве всего лишь «детали» процесса глобализации, и многие ее особенности, при изучении отдельных стран, могут быть объяснены продолжительностью «сверхдлинных» волн дифференциации и интеграции, каждую из которых специалисты определяют в 500-600 лет [4].

 

Обращение ученых к представлениям о глобальной истории, анализ «глобальных мегатрендов» позволяет, по их мнению, избегать узости европоцентризма, обнаруживать периодические перемещения центра мирового развития с Востока на Запад и с Запада на Восток и, в частности, предположить, возможное исчерпание в ближайшие 50-100 лет волны (не нравящейся многим народом из-за ее однополюсности) интеграции, наблюдающейся на современном этапе глобализации.

 

 

1. http://ruralworlds.msses.ru С. 7.

 

2. Пантин В. И. Циклы и волны глобальной истории. Глобализация в историческом измерении. М., 2003. С. 5.

 

3. Там же. С. 9-10.

 

4. Там же. С. 266.

 

[Next]

[Back to Index]