Человек на Балканах. Государство и его институты: гримас политической модернизации (посл. четверть XIX — нач. XX в.)

Р. Гришина (отв. редактор)

 

 

Ар. А. Улунян

 

Взгляд имперской России на Балканы (начало XX в.)  [*]

 

 

В геополитических взглядах российских правящих кругов с конца XIX в. и вплоть до 1917 г. усиливается борьба между двумя подходами в восприятии Балкан: между традиционализмом прежних этноконфессиональных исторических оценок и новациями при формулировании национальных интересов России. Постепенно приходит понимание фрагментарности балканского геополитического пространства, каждый из этно-государственных элементов которого имеел разновекторную направленность. В то же время, используемый обоими направлениями понятийный аппарат свидетельствовал о его сохраняющейся терминологической неизменности. Так, например, для характеристики конкретных общественно-политических сил балканских стран продолжала применяться терминологическая дихотомия — русофильство и русофобство, — а не термин, более подходящий для обозначения такого явления, как «становление национальных интересов» стран региона.

 

Для Российской империи Балканы в начале XX в. превращались ее руководящими кругами в одно из важных внешнеполитических направлений и поэтому характеристика протекавших там общественно-политических процессов, а также событий, влиявших на военно-стратегическую ситуацию в целом, приобретала особую роль при формулировании конкретных внешнеполитических шагов. В конце января 1901 г. извлечение из донесений русского военного агента в Белграде Е. А. Леонтовича, поданное на высочайшее имя начальником русского Генштаба генерал-лейтенантом Сахаровым, фактически ставило на повестку дня вопрос о дальнейшей российской политике в Сербии: «Всё, что приобретено сербским делом в Турции, приписывается в Белграде исключительно влиянию и поддержке России. Безуспешность усилий, сделанных в этом направлении предшествующим кабинетом, объясняется тем, что Императорское правительство отняло у Сербии свою покровительственную руку. Пово-

 

 

319

 

рот сербской политики в сторону России сопровождался всеобщим ожиданием в стране разрешения, в благоприятном для Сербии направлении, затянувшегося Ускюбского вопроса, когда к нему неожиданно присоединился новый — избрание митрополита сербской национальности в Призрене» [1].

 

Не менее важным для Санкт-Петербурга становилось болгарское направление. Стремясь не допустить окончательного ухудшения отношений между Болгарией и Россией, болгарский князь Фердинанд попытался использовать как информационный канал воздействия на российские руководящие круги представителей российских военных, полагая, что Генеральный Штаб интересует военно-стратегическая составляющая внешней политики Софии, а не сугубо бюрократическая игра дипломатов. Генерал-майор Протопопов — русский военный агент в Софии — был избран болгарским правителем для передачи по каналам военного ведомства информации, способной заинтересовать и успокоить Россию. В специальном срочном рапорте Протопопов сообщал: «Видимо взволнованный, он [Фердинанд] продолжал говорить о том, что наша дипломатия впала в большую ошибку, считая его не тем, кто он есть в действительности; она приписывает ему цели, которых он вовсе не преследует и исходя из этого и противодействуя его намерениям, направленным не во вред, а в пользу общеславянской идеи, достигает лишь того, что Россия начинает постепенно терять симпатии южных славян. Этим, по его словам, наша дипломатия и лично граф Ламсдорф «сами создают то, в чем обвиняют и что приписывают Фердинанду Князю Болгарскому», т. е. отталкивают от России славян, а в особенности болгар, в сторону Запада и, как наиболее близкой соседки их, — Австрии...» [2].

 

В этом контексте все более очевидным становилась необходимость для российской стороны определения национальных интересов стран региона и возможных угроз национальной безопасности как им, так и Российской империи. Из всех балканских государств Румыния как в силу своей геостратегической близости к России, особой позиции, занимаемой

 

 

1. Извлечение из донесений вусского военного агента в Белграде Леонтовича. Николай II ознакомисля с материалом, как свидетельствует об этом специальная помета на документе, 29 января 1901 г. // Российский государственный военный исторический архив (далее - РГВИА). Ф. 2000. Оп. 1. Д. 818. Л. 8, 8об.

 

2. Протопопов — в Главный Штаб, София, 15 декабря 1903 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 763. Л. 20.

 

*. Фрагменты из статьи Ар. А. Улуняна «Национальная идея» и «национальная безопасность»: русский взгляд на Балканы в сборнике «Национальная идея на европейском пространстве в XX в. ». Ч. 1-2. М. 2005. Отв. ред. Полякова Е.

 

 

320

 

Бухарестом на международной арене, так и в виду специфических черт социально-политического и экономического развития продолжала привлекать пристальное внимание российских военных кругов. Социально-экономическая нестабильность в этой балканской стране рассматривалась в аналитических материалах и прогнозах русского военного агента в Румынии в крайне негативном свете и, прежде всего, с позиций оборонных интересов России: «Как известно, в Румынии земельный вопрос разрешён далеко не в пользу крестьян; отсюда — естественный результат — постоянное брожение в умах населения, периодически выливающееся в форме беспорядков. Волнение прекратились, но причины, вызвавшие их, продолжают действовать и скажутся ещё не раз более или менее крупными взрывами. Счастье ещё румынского правительства, что оно имеет дело с населением по характеру своему чрезвычайно мягким и добродушным. Недовольство крестьян своим положением наблюдается во всей Румынии, но нас может интересовать только то, что происходит в Молдавии и, главным образом, в её северной части, где население знает о России и ещё недавно смотрело на неё как на свою естественную покровительницу. При таких условиях, состояние умов молдавских крестьян и лёгкая их возбудимость являются данными, могущими подлежать соответствующему учету» [3].

 

Достаточно серьезно российской стороной бралось в расчет и обострение румыно-греческих отношений, основной причиной которого стало недовольство Бухареста греческими претензиями в Македонии и той её части, которая была заселена близким румынам этническим населением — куцовлахами. Греческая община в Румынии подверглась серьезным гонениям со стороны официальных властей, получивших поддержку в румынском обществе. Начали закрываться греческие газеты, выходившие в Румынии, высылаться греческие граждане. С российской стороны делался вывод о том, что происходящее «как нельзя более характеризует румын, столь усердно кричащих о "варварстве" и "нетерпимости" других и незамедливающих (так в документе — Ар. У.) обнаружить самую узкую и смешную нетерпимость раз дело касается их самих» [4].

 

В контексте определения национальных интересов в балканских странах особую значимость приобретал вопрос магистрализации регионального пространства. Именно инфраструктурная составляющая националь-

 

 

3. Леонтьев - в Главный Штаб, Бухарест, 12 октября 1904 г. // Там же. Д. 797. Л. 161об., 162 об.

 

4. Занкевич - в Главный Штаб, Бухарест, 10 августа 1905 г. // Там же. Д. 797. Л. 227об.

 

 

321

 

ной безопасности превращалась в серьезный аргумент внутрибалканского соперничества и борьбы внерегиональных сил за влияние здесь.

 

В окончательном виде российский план Дунайско-Адриатического железнодорожного пути, как он был сформулирован А. Извольским перед Эренталем, заключался в постройке магистрали по маршруту Видин — Ниш — Приштина — Призрен — Джиованни-ди-Медуа. При этом Сербия получала бы выход к морю. В виде противодействия российскому плану австро-венгерская сторона стремилась реализовать «Салоникский проект», сооружение так называемой Далматинской дороги через Черногорию к Скутари. В результате взаимоминимизирующих планов ни одна из сторон не получала монопольной выгоды. Таким образом, Россия могла поддержать австрийский план железнодорожного строительства Увац — Митровица Далматинской дороги, а Австро-Венгрия — российский план Дунайско-Адриатического пути [5]. Соединение турецких железных дорог и балканско-европейской сети рассматривалось российской военной и гражданской внешнеполитической бюрократией в тесной связи с проблемами национальной безопасности Российской империи в том виде, как они интерпретировались этими институциональными группами. Осенью 1910 г. ими уже отмечалась характерная для железнодорожного строительства Османской империи тенденция, а именно: «ближайшее рассмотрение направления этих [планируемых] дорог показывает, что ныне сданы для постройки лишь дороги, которые имеют стратегическое значение для государства, как совпадающие с определенными направлениями, или связывающие важные в военном отношении районы и пункты. Исключение составляют разве только дороги, строящиеся в Сирии и Палестине» [6]. Данное наблюдение давало основания для вполне конкретных выводов относительно военных приготовлений Османской империи и, прежде всего в восточном секторе балканско-азиатского пространства, хотя и в его западной части ситуация была аналогичной. Более того, с российской стороны отмечали и усиление влияния «германского фактора», что нашло выражение в оценке созданного Германией в Эскешехире санитарного пункта, т. е. в месте пересечения трёх стратегически значимых железнодорожных линий Хайдар-паша — Ангора — Кония.

 

В свою очередь Австро-Венгрия достаточно активно стремилась продолжить свой план «железнодорожной экспансии», призванный обеспе-

 

 

5. Подробнее см.: Ефремов П. Н. Внешняя политика России. 1907-1914. М., 1961. С. 81, 84.

 

6. Донесение военного агента в Турции Хольмсена в ГУГШ, 26 октября 1910 г. // АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4195. Л. 157.

 

 

322

 

чить дуалистической монархии статус «посредника» между Западом и Востоком и к июню 1914 г. она стала ходатайствовать перед Портой о предоставлении ей концессии на строительство железнодорожной ветки Гемлен — Брусса и вглубь Османской империи [7].

 

 

*    *    *

 

Политическая ситуация в балканских государствах вызывала обеспокоенность у российских гражданских чиновников и военных, видевших в ней угрозу имперской национальной безопасности. Наиболее «перспективным» в этом контексте к концу 1907 г. считалось «румынское направление». Среди материалов, затребованных российским военным ведомством и Генштабом в данной связи, был и «исторический очерк Румынии, из которого можно было бы почерпнуть сведения о прежнем политическом и административном устройстве областей, входящих ныне в состав Королевства» [8]. Характеристика действий румынских правящих кругов и возможные варианты поведения Бухареста на международной арене давались российскими экспертами в виде логической схемы, определявшей основной вектор румынской внешней политики: «Особое внимание, которое оказывают в последнее время королю Карлу султан и князь болгарский и одинаково любезное отношение к ним короля, как нельзя больше характеризует внешнюю политику этого монарха, не желающего связывать себя никакими обязательствами ни с Турцией, ни с Болгарией, и стремящегося сохранить полную свободу действий с тем, чтобы в нужную минуту стать на ту или другую сторону — в зависимости от обстановки и указаний свыше — от своих немецких союзников» [9]. В геостратегическом отношении положение Румынии рассматривалось как «чрезвычайно выгодное» на Балканском полуострове [10]. В этой связи стремление Бухареста минимизировать последствия греко-румынского конфликта, достигшего остроты в 1905 г., оценивалось в общем контексте складывавшейся в регионе обстановки и влияния на неё внерегиональных сил, прежде всего великих держав, главной из которых в тот период с позиций интересов Российской империи в представлениях военных

 

 

7. Секретная телеграмма российского посла в Константинополе Гирса в МИД, 22 мая / 4 июня 1914г. // АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4183. Л. 1.

 

8. Запрос 2-го обер-квартирмейстера генерал-майора Борисова военному агенту в Румынии подполковнику М. И. Занкевичу от 7 декабря 1907 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 810. Л. 72.

 

9. Занкевич - в ГУГШ, 25 июня 1907 г. // Там же. Л. 54, 54 об.

 

10. Там же.

 

 

323

 

российских кругов была Австро-Венгрия. Поэтому именно усилиям Вены приписывалась активизация румынской внешней политики в отношении Греции, так как «политические и коммерческие интересы Румынии, в противоположность Греции нимало не страдают от настоящего конфликта» [11]. Одновременно считалось, что Австрия «не оставляет идеи создания греко-румынского соглашения на Балканах, в противовес всегда возможному союзу славянских племен полуострова» [12].

 

Особое значение для определения потенциальных угроз, исходящих национальной безопасности Российской империи от внерегиональных сил, имеющих свои интересы на Балканах, представляло соотношение степени русского влияния в соответствующих странах полуострова и активности там Австро-Венгрии. Болгария и Румыния оказалась в центре противоборства между Веной и Санкт-Петербургом. Внешнеполитическая активность Софии рассматривалась как предзнаменование общих серьезных изменений в положении на полуострове. Делавшиеся в этой связи с российской стороны выводы были достаточно пессимистичны: «К сожалению, нужно признать, что почва для таких (антироссийских — Ар. У.) настроений в Болгарии, как и вообще на всём Балканском полуострове, весьма благоприятна» [13]. Ряд мер, предпринятых Австрией при назначении своих военных представителей в Болгарии, лишь подтверждали прогноз о намерениях Вены играть более активную роль как во всем регионе, так и отдельных странах полуострова [14].

 

Образ действия болгарских и австро-венгерских правящих кругов давался военными представителями российского чиновничества с использованием исторических аналогий и негативного для России опыта, с сильной эмоциональной окраской. Так, в частности, отмечалось желание «болгар держаться по ветру и менять своих богов, как они и делали это неоднократно, например, во времена Стамбулова [Стамболова]» [15], а Австрии приписывалось стремление «где и как можно занять место России в умах, сердцах и расчётах балканских государств» [16].

 

С российской стороны серьезно рассматривалась возможность подготовки Болгарии к войне с Турцией. При этом считалось, что Австро-Венгрия пытается создать под своей эгидой блок дружественных ей балканских

 

 

11. Занкевич - в ГУГШ, 24 августа 1907 г. // Там же. Л. 61об.

 

12. Там же.

 

13. Леонтьев - в ГУГШ, 29 января 1907 г. // Там же. Д. 764. Л. 6.

 

14. Леонтьев - в ГУГШ, 5 февраля 1907 г. // Там же. Л. 6.

 

15. Марченко - в ГУГШ, 23 апреля 1907 г.//Тамже. Д. 6816. Л. 1об.

 

16. Марченко - в ГУГШ, 27 декабря 1907 г. // Там же. Л. 2.

 

 

324

 

государств. Конфиденциальные сведения о деятельности турецкой дипломатии, полученные российским Генштабом, свидетельствовали о попытках Вены сплотить страны полуострова против Турции. Эта деятельность австро-венгерской дипломатии имела, по мнению российской стороны, успех во всех столицах государств региона [17]. В свою очередь осенью 1907 г. Афины попытались заключить со Стамбулом союзнический договор, к которому Османская империя хотела бы присоединить и Румынию, направив, таким образом, совместные усилия трех стран против Болгарии [18]. Но именно из-за греко-румынских разногласий уже на первом этапе, а затем и греко-турецких противоречий этот договор так и не был заключен.

 

Российский интерес к политике Дунайской монархии в славянской части Балканского полуострова во многом объяснялся тем, что традиционным элементом внешнеполитической доктрины России являлось покровительственное отношение к южнославянским народам, нашедшее своё выражение в идее славянской взаимности, принимавшей нередко форму панславизма. В середине 1907 г. внешнеполитические усилия Вены не прошли мимо внимания российской стороны. В связи с чем отмечались изменения в «отношении Австро-Венгрии к славянским государствам Балканского полуострова» после назначения на пост министра иностранных дел барона Эренталя, который, в отличие от своего предшественника графа Голуховского, «их [славян] политически ласкает и приручает». К числу стран, где, по мнению российской стороны, австро-венгерская дипломатия начала достигать серьезных успехов, принадлежали Болгария, Сербия и Черногория [19]. Но на общем фоне усиления позиций Дунайской монархии в балканском секторе широкой балкано-ази-атской полосы среди ряда представителей референтных групп в России уже складывалось мнение об Австро-Венгрии как о своего рода «больном человеке Центральной Европы» (по аналогии с «больным человеком в Европе» — Турцией). Именно поэтому они считали, что в «Европе возникает новый вопрос: о судьбе австрийской империи», которая распадется в ближайшее время в силу внутриполитических конфликтов [20]. В российском общественно-политическом дискурсе латентно присутствовала

 

 

17. Марченко — в ГУГШ, 20 февраля 1907 г. // Там же. Д. 713. Л. 11.

 

18. Влахов Т. Криза в българо-турските отношения 1895-1908. София, 1977. С. 118, 119.

 

19. Марченко - в ГУГШ, 13 июня 1907 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 713. Л. 33.

 

20. Руммель Ю. В. Отечественный флот как средство обороны и международной политики. СПб., 1907. С. 7

 

 

325

 

тема того или иного объединения Сербии и Черногории с целью создания барьера на пути возможного прорыва Австро-Венгрии на Восток [21].

 

Такая оценка перспектив существования дуалистической монархии была в тот период в большей степени прогнозом, чем констатацией свершившегося. На практике Вена ещё могла создавать серьезные угрозы национальным интересам России (в их имперской трактовке) на Балканах. Примером тому служили австрийские планы экономического и транспортного освоения полуострова. Приобретение «исключительного (так в документе — Ар. У.) права на все концессии в Косовском и Сало-никском вилайетах, какового домогается австрийское правительство», рассматривалось представителями российского МИДа как вопрос более серьезный, чем «постройка железной дороги от боснийской границы до Митровицы» [22].

 

 

*    *    *

 

Балканское направление рассматривалось в кругах российской военной и гражданской внешнеполитической бюрократии как одно из самых важных с точки зрения обеспечения национальной безопасности Российской империи. Младотурецкая революция июля 1908 г. ; объявление независимости княжества Болгарии 22 сентября 1908 г. и провозглашение её царством; аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины 7 октября того же года — всё это было так или иначе связано в представлениях российских правящих кругов и референтных групп с источниками потенциальных угроз или ущерба национальным интересам империи. Интерпретация последних делалась в явно алармистском духе, так как постоянно имелась в виду перспектива «утери позиций и влияния» или усиление «русофобии» в конкретных странах.

 

Государственный переворот, совершенный в ночь на 31 марта 1909 г. противниками младотурок, существенно ослабил внешнеполитические позиции Османской Империи, так как внутренняя нестабильность в стране позволяла великим державам усилить своё проникновение за кулисы османской внутренней политики [23]. В целях противодействия потенциальным противникам на международной арене османские правящие круги продолжили культивирование панисламистских радикально-

 

 

21. Поповић Н. Србија и Царска Русија. Београд, 1994. С. 63.

 

22. Зиновьев - в МИД. 26 января / 8 февраля 1908 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 8. Л. 11.

 

23. Шпилькова В. И. Младотурецкая революция. 1908-1909 гг. М., 1977. С. 217-221.

 

 

326

 

политических устремлений внутри традиционного ислама [24]. Проблема соотношения светской и религиозной власти османского монарха, т. е. между халифатом и султанатом как особыми институтами, приобретала вполне конкретное звучание. В случае их полного объединения такой шаг рассматривался с российской стороны как потенциальная угроза национальной безопасности Российской империи, так как с «Турцией придется серьезно считаться прежде всего тем государствам, которые имеют подданных мусульман». Структурный кризис взаимоотношений Запада и Востока оценивался с российских позиций в предельно ясной системе координат: «независимо от собственно турецкой стороны вопроса будущность халифата и султаната имеет значение и в отношении дальнейшего хода борьбы, уже начавшейся между возрождающейся Азией и обнимавшей её до сих пор Европой. Исход этой борьбы будет зависеть от того, на чью сторону в ней станет мусульманство. Пока оно, скорее, склоняется на сторону азиатов» [25].

 

Со своей стороны российские власти пытались противодействовать распространению радикального политического ислама. Было созвано особое Совещание с повесткой дня: «по противодействию татаро-мусульманскому влиянию». Суть предложенных мер заключалась в недопущении радикализации и политизации ислама внутри России, а на практике — максимально возможное усиление контроля за наиболее крупной неправославной конфессией [26].

 

 

На какое-то время в оценках характера возможных взаимоотношений между Российской и Османской империями в российских правящих кругах и референтных группах выявились диаметрально противоположные подходы. Сторонники первого из них, умеренного, рассматривали Порту как государство, с которым Россия может достаточно мирно сосуществовать. Основным аргументов выступала уверенность во внутренней слабости Османской империи. Такой подход проявлялся на протяжении первых трёх месяцев 1908 г. Вывод, делавшийся в российских информационно-аналитических материалах, был следующим: «в наступательных,

 

 

24. Подробнее см.: Ertürk Н. Iki devrin perde arkasi. Istanbul, 1969; Hiçyılmar E. Bergelerle Teşkilat-i mahsusa. Istanbul, 1979; Фадеева И. Л. Официальные доктрины в идеологии и политике Османской империи (османизм-панисламизм). XIX - начало XX в. М., 1985.

 

25. Чарыков - МИД, 20 января/2 февраля 1910 г. // АВПРИ. Ф. 180. Оп. 517/2. Д. 4226. Л. 60.

 

26. См. подробнее: Там же. Д. 4226.

 

 

327

 

самостоятельных замыслах против нас пока трудно подозревать Турцию, она всё ещё для этого слаба, но несомненно, что она добьётся того отношения к своим политическим целям и задачам, чем раньше и она сможет ещё в союзе с первоклассною державою выступить весьма опасным для нас врагом» [27]. Прогноз будущего Порты был однозначным: страна вскоре вновь «вернётся на старую дорогу по наклонной плоскости», а слухи о возможной войне обусловлены тем, что «восток — страна преувеличений, фантазий и невежества и представляет лучшую почву для их [слухов] распространения» [28]. Сторонники более консервативной оценки планов Турции в отношении России и балканских стран, наоборот, полагали возможным усиление экспансионистских планов Порты.

 

Летом 1908 г. информация о перспективах действий Турции в отношении России постепенно становилась всё более тревожной, а прежнее отрицание угрозы со стороны Порты в адрес Российской империи менялось на уверенность в реальности такой опасности вследствие ухудшения русско-германских отношений. При этом определялись несколько составляющих: во-первых, собственно германские планы не допустить усиления русско-английских отношений путем демонстрации позиций Германии в Турции [29] и, во-вторых, — политика Порты, которая, заручившись «поддержкою Австрии в Македонии и политическою помощью Германии» перестанет «бояться Балканских мелких государств: Сербии, Черногории и Греции, и, получив большую свободу в Македонии, может обратить больше внимания на оборону Адрианополя, а главное, на наш [российский] Кавказский фронт» [30].

 

В русских военных кругах всё сильнее нарастали алармистские настроения относительно перспективы столкновения Османской и Российской империй на кавказском направлении. Летом 1908 г. такое развитие ситуации уже рассматривалось российской стороной как реальность. Данное обстоятельство серьезно влияло на достаточно сложные отношения между военными и гражданскими чиновниками, связанными с внешнеполитическими проблемами в военном министерстве и МИДе. Руководитель последнего А. П. Извольский постарался не допустить вмешательства военных в международные дела даже на уровне аналитической рекомендательной работы. Копия сообщения военного агента в Болгарии полковника М. Леонтьева о болгаро-турецких противоречиях и возможных

 

 

27. Хольмсен - в ГУГШ, 1 марта 1908 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1011. Л. 57об.

 

28. Там же. Л. 58.

 

29. Хольмсен - в ГУГШ, 20 июня 1908 г. // Там же. Д. 1011. Л. 186 об.

 

30. Хольмсен - в ГУГШ, 27 июня 1908 г. // Там же. Л. 196.

 

 

328

 

позициях России, пересланная в феврале 1908 г. в МИД из военного министерства, получила спустя полгода (!) ответ, направленный в военное ведомство. Министр иностранных дел в жесткой и категоричной форме фактически отверг идею русско-болгарского союза против Турции, заявив, что «главною нашей целью в настоящее время... является всемерное устранение возможности новой войны, во всяком случае, устранение с нашей стороны всего того, что могло бы в глазах Порты послужить поводом к агрессивным действиям. С этой точки зрения казалось бы необходимым, чтобы и в Софии военный агент, равно как и дипломатический представитель наш, приняли все усилия к возможному успокоению Княжеского Правительства и отнюдь не давали бы вселяться в умах уверенности о возможности с нашей стороны объявления войны с Турцией» [31]. Срочной шифровкой спустя два дня после получения письма Извольского и по его настоянию, выраженному в резкой форме, до сведения военного агента в Болгарии была доведена директива МИД о политике России в Болгарии [32].

 

Июльские события в Османской империи, ознаменовавшие начало младотурецкой революции [33], рассматривались в российских правящих кругах с позиций их значимости для национальной безопасности страны. В соответствии с прогнозом военных аналитиков, датированным к 1908 г., «главным центром, который будет давать направление ходу событий в Турции, относится Европейская Турция, где сосредоточены лучшие передовые силы государства, там же находится и самый сложный узел — противоречивые интересы различных народностей Балканского полуострова, — распутать который окончательно далеко не лёгкая задача. Однако и Азиатская Турция, по своему обширному и преобладающему количеству мусульманского населения, должна также иметь большое влияние на дальнейший ход событий в Оттоманской империи» [34]. Тем временем пришедшие к власти младотурки вскоре отказались от провозглашенной ими же политики равенства всех народов, проживающих в империи.

 

 

31. Министр иностранных дел Извольский - в Военное министерство, 7 июля 1908 г. // Там же. Д. 6841. Л. 38, 38 об.

 

32. Там же. Л. 39.

 

33. См. подробнее: Алиев Г. З. Турция в период правления младотурок (1908-1918 гг.). М., 1972; Петросян Ю. А. Младотурецкое движение. М., 1971; Шпилькова В. И. Младотурецкая революция 1908-1909 гг. М., 1977.

 

34. Турция. Внутреннее положение в прилегающей к Кавказу части Азиатской Турции после восстановления конституции. Из донесения Кавказского военного округа. 1908 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 3826. Л. 156 об.

 

 

329

 

Политика отуречивания, проводившаяся при прежнем режиме, продолжилась теми же способами и методами. Вновь начались антиармянские погромы и массовые убийства армян. Уже в апреле 1909 г. младотурки провели массовую резню армянского населения в г. Адана, убив свыше 30 тыс. мирных жителей [35].

 

Внутриполитические перемены в Османской империи как в российских руководящих кругах, так и в референтных группах рассматривались в контексте общих стратегических интересов России. Николай II отмечал в этой связи, что «введение представительного строя в Турции, весьма гадательного в смысле его устойчивости, не может изменить политики России по отношению к ней и народностям Балканского полуострова» [36]. Происходящее в Османской империи характеризовалось российскими гражданскими дипломатическими чиновниками не иначе как «разложение» имперской системы, которая может окончательно прекратить своё существование под воздействием внешних факторов в виде силового воздействия со стороны одной из Балканских стран, в частности, Болгарии. При этом для России внезапное крушение Порты с точки зрения её национальной безопасности, по мнению экспертов российского МИДа, было крайне нежелательным в силу своих последствий для региона и позиций в нем России [37]. Весьма характерно, что определения «внутренний хаос», «дезорганизация» и «распад» использовались в понятийном аппарате представителей военных кругов, а также референтных групп в отношении внутриполитического состояния государств региона для выявления источников основных угроз российской национальной безопасности [38].

 

В свою очередь военные представители российской бюрократии стремились более детально определить суть происходивших событий в Порте, видя в них начало серьезных процессов, свидетельствующих о надвигающихся изменениях в целом на исламском Востоке: «в мусульманском мире незаметно совершился психологический переворот в сторону либеральных европейских идей, с которыми необходимо считаться, не только новому правительству, но и иностранным державам в определении нового политического курса, который придётся проложить по отношению к Турции

 

 

35. Подробнее о массовых убийствах армян в 1909-1913 гг. и в целом на протяжении конца XIX в. - 20-х гг. XX в. см.: Геноцид армян в Османской империи. Сборник документов и материалов под ред. М. Г. Нерсисяна. Ереван, 1982.

 

36. Собственноручная запись Николая II на докладе Чарыкова, 26 августа 1908 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 35. Л. 155.

 

37. Чарыков - Сазонову, 14 сентября 1909 г. // Там же. Д. 216. Л. 4.

 

38. Всеподданнейший отчет Начальника Закаспийской области за 1911 г. // РГВИА. Ф. 400. Оп. 1.Д. 4168. Л. 3, 3об.

 

 

330

 

для использования нового положения в свою пользу» [39]. Внутренние противоречия османского общества давали основания для предположений о наличии в нем мощного конфликтного потенциала. При этом конфессиональный фактор приобретал решающее значение в этих рассуждениях: «Но как примирить христиан с исламом, который проповедывает борьбу с неверными?» [40].

 

Внутренний кризис Османской империи активизировал внешнеполитические действия Австро-Венгрии на балканском направлении, прежде всего в Боснии и Герцеговине, находящихся под австро-венгерской оккупацией по решениям Берлинского конгресса 1878 г. Попытки расширения Дунайской монархии за счёт включения в её состав этих территорий приобретали вполне реальное очертание. Определение представителями российского военного чиновничества, занятого на внешнеполитическом направлении так называемой центральной проблемы Австро-Венгрии, давалось через интепретацию внутриполитической жизни империи. Противоборство между её австрийской и венгерской составляющими испытывало на себе влияние и ещё одного фактора: «общеславянские вопросы в Австрии силою обстоятельств получили органическую связь между собою и заняли особое внимание государственных людей Австро-Венгрии» [41].

 

Аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, предпринятая 24 сентября 1908 г., оказалась столь стремительной и неожиданной как для России, так и других европейских государств, не говоря о Балканских странах, что казавшееся достигнутое ранее на полуострове положение status quo оказалось под вопросом. Фактически Бухлауские договоренности между Санкт-Петербургом и Веной были нарушены преждевременными и односторонними действиями австро-венгерской стороны, которая стремилась получить максимальную выгоду от нерешительной позиции России. В российских руководящих кругах особое внимание уделялось перспективе развития событий после аннексии Боснии и Герцеговины в контексте тактики создания в Австро-Венгрии особой, выгодной для России ситуации. По мнению Николая II она заключалась в том, что для Сербии и Черногории «из эвакуации Санджака вытекает в будущем возможность, при известных условиях, то есть в случае ликвидации Турецкой Империи, восстановить в этой области границы Сан-Стефанского трактата». Территориальный передел, при котором «на съедение мадьярам» будет отдана Хорватия, а Далмация будет присоединена к Австрии,

 

 

39. Хольмсен - в ГУГШ, 11 июля 1908 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д.

 

40. Там же.

 

41. Марченко - в ГУГШ, 21 августа 1908 г. // Там же. Д. 670. Л. 15.

 

 

331

 

в то время как Босния и Герцеговина присоединится к Далмации, «мало печалил» российского монарха по его собственным словам. Столь неожиданный подход к этой теме объяснялся расчетом Николая II на то, что при «слиянии Боснии и Герцеговины с Далмацией дает в последней окончательный перевес славянскому и притом православно-сербскому элементу; оно уничтожит легендарное триединое кроатско-католическое царство «Царство Звонимира», оно даст в венском рейхсрате голосов 20 новых славян и притом православных, и тем закрепит там уже теоретически существующее славянское большинство на благо Крамаржу и его и нашим политическим друзьям. В Загребе сербско-кроатская коалиция не распадется, а ещё теснее сплотится под мадьярским напором, а съесть Кроацию легко и скоро нельзя» [42]. Изменение внутриполитического этно-географического баланса в Австро-Венгрии, способного ослабить её изнутри, достаточно активно рассматривалось как своего рода рабочая гипотеза представителей рефернтных групп и внешнеполитической бюрократии. Попытки трансформации дуалистической в триединую монархию, сопровождаемые внутренними потрясениями, виделись как самая ближайшая перспектива [43].

 

На Балканах ситуация развивалась в явно конфликтном направлении. Назревавший в 1905-1907 гг. между Болгарией и Турцией межгосударственный конфликт рассматривался в российском МИДе с точки зрения «механики» его реализации, в связи с чем делалось и соответствующее заключение: «Турция на случай предполагаемого столкновения с Болгариею стремится изолировать последнюю, обеспечив себе содействие Греции, Румынии, Сербии и Черногории» [44]. Заключение осенью 1907 г. договора между представителями болгарского и албанского населения в районах нахии Преспы и казы Корчи в борьбе против греков [45] приобретало особое

 

 

42. Чарыков - Извольскому, 8 сентября 1908 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 204. Л. 6. Не менее драматично оценивалась возможная судьба российского влияния в регионе и в 1909 г.: «в случае осложнений на Балканах, весь ближневосточный вопрос может быть (аналогично с вопросом аннексии) разрешен без нашего [российского] участия, обрекая нас или на унижение и окончательную утрату престижа, или на серьезную войну» // Военный агент в Вене М. К. Марченко - Начальнику Генерального Штаба генерал-лейтенанту Е. А. Гернгросу, 30 декабря 1909 г. // РГВИА Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1.Л. 119.

 

43. Выписка из письма графа Бобринского Д. Н. Вергуну, 23 января 1909 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 69. Л. 130.

 

44. Письмо министра иностранных дел Извольского русским представителям в столицах Балканских государств от 1 февраля 1907 г. // Цит. по: Агаки А. С. Указ. соч. С. 54.

 

45. Выписка из донесения коллежского ассесора Каля, Битоль, 18 декабря 1907 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 8. Л. 1.

 

 

332

 

значение в виду существовавшей заинтересованности в происходящих событиях на Балканах практически всех европейских государств, России и, разумеется, Турции. Для соседних Сербии, Черногории и Греции развитие албанского национального движения имело одно из важнейших значений, так как от его идейно-политической направленности зависел широкий комплекс взаимоотношений на полуострове, имея в виду взаимосвязь этнополитических и внешнеполитических аспектов любой из региональных проблем. Череда восстаний 1903-1907 гг. против османских властей как в самой Албании, так и местах компактного проживания албанцев в Македонии и косовском вилайете [46], была связана в той или иной степени и с национальными движениями соседних народов. Младо-турецкая революция сначала была воспринята албанцами как шанс для развития собственного национального движения, но вскоре, по мере перехода младотурок на пантюркистские и имперские позиции, перестала уже оцениваться положительно идеологами албанцев и албанским общественным мнением в целом.

 

Одновременно, при всей сложности межэтнических и межконфессиональных отношений на Балканах, вопрос о благоприятной реакции со стороны соседних стран и народов для албанцев, сражавшихся с Портой, к 1911 г. уже не являлся проблемой. Во многом это объяснялось общими интересами Софии, Белграда, Афин и Подгорицы на Балканах.

 

В то же время на полуострове существовали области, потенциально опасные с точки зрения конфликтного потенциала. Так, в частности, ситуация в Македонии вообще являлась основой для долговременных этнополитических и межгосударственных конфликтов, что привело российскую сторону к заключению: «Нет сомнений, что борьба интересов на македонской почве всегда будет разделять Болгарию и Сербию» [47]. Со стороны официальных российских властей в феврале 1911 г. была предпринята попытка усилить своё политическое влияние на события, происходящие в наиболее удаленном секторе Балкан, а именно — в Албании. Развитие албанского национального движения в начале XX в. всё больше свидетельствовало о недалекой перспективе создания на полуострове нового государства. Возникавшие на протяжении последних лет XIX в. и в первые годы XX в. общественно-политические и просветительские албанские организации всё настойчивее выступали за создание собственной го-

 

 

46. Подробнее о развитии национального движения в Албании в этот период см.: Skendi S. The Albanian National Awakening, 1878-1912. Princeton, 1967.

 

47. Посланник в Болгарии Сементовский - в МИД, 10 января 1908 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 8. Л. 4.

 

 

333

 

сударственности [48]. Российский посол в Константинополе Н. В. Чарыков заявил одному из руководителей албанского национального движения, ставшему после провозглашения независимости Албании 28 ноября 1912 г. главой её Временного правительства, И. Кемалю «о благоприятном расположении России к албанцам и поставил его в известность, что получил поручение от российского правительства предпринять шаги перед Высокой Портой в поддержку предоставления амнистии албанским беженцам в Черногории» [49]. Одновременно русский посол попросил И. Кемаля «оказать влияние с тем, чтобы избежать любого албанского повстанческого движения до тех пор, пока не будут видны результаты предпринятых [послом] шагов и посоветовал достигнуть мирного и братского соглашения между албанцами и их славянскими соседями» [50]. В самом российском МИДе так называемый албанский вопрос стал предметом аналитического рассмотрения ещё в начале XX в., что свидетельствовало об определенном интересе имперского внешнеполитического ведомства в отношении Албании и о поисках неких решений её дальнейшей судьбы [51]. На протяжении 1912—1915 гг. со стороны российских экспертов — представителей гражданской внешнеполитической бюрократии — делались вполне конкретные заключения и предположения о границах Албании. Это нашло своё отражение в выводе ряда из них о том, что границы Албании «были не столько этнографические, сколько политические, так как около половины земель, населенных албанцами, не вошли в состав Албанского княжества, а были поделены между соседними государствами» [52]. Проблема паритета Балканских стран, включая как этнополитические, так и военные аспекты международной жизни, превращалась в представлениях

 

 

48. Rahimi Sh. Gjurmime historike të Rilindjes kombëtare. Prishtinë, 1986. F. 124-130.

 

49. Сообщение греческого посольства в Константинополе в МИД Греции. 14 февраля 1911г. // Ελληνισμός τής Βόρειου Ηπείρου και Ελληνοαλβανικές σχέσεις. Έγγραφα απο το Ιστορικό Αρχείο του Υπουργείου Εξωτερικών. Αθήναι, 1995. Τ. Ά. Σ. 194. Подробнее о российской политике в отношении албанского национального движения в описываемый период см: Сенкевич И. Г. Освободительное движение албанского народа в 1905-1912 гг. М., 1959; Martinović S. Rusija i albanski nacionalni pokret 1878-1912 godine. Priština, 1983.

 

50. Στό ίδιο.

 

51. Никифоров А. А. Материалы архива внешней политики России о православном славянском населении Северной Албании во 2-ой половине XIX - начале XX вв. // Становиштво словенског поријекла у Албанији. Титоград, 1991. С. 603.

 

52. Цит. по: Никифоров А. А. Указ. соч. С. 605. Наиболее известными аналитическими материалами по данной проблеме были составлены российским дипломатом А. М. Петряевым «Записка по албанскому вопросу (1912-1913 гг.)» и пространный очерк «Албания и албанцы» (1915 г.) Именно они и упоминаются А. А. Никифоровым.

 

 

334

 

российской внешнеполитической бюрократии в серьезный вопрос стабильности на полуострове. Албанская тема вызвала к жизни утверждение, суть которого заключалась в том, что «всякий признак объединения какой-либо великой Албании с определением территориальных границ приведет неминуемо к взрыву национальных чувств на Балканском полуострове и представит в этом отношении серьезную опасность» [53].

 

На протяжении первых трех лет XX в. ситуация на Балканах привлекала внимание политиков и общественного мнения в столицах европейских государств сразу по нескольким направлениям и обуславливалась целой группой факторов: 1) острым внутриполитическим конфликтом в Османской империи, где в её балканских и северо-восточных азиатских владениях усилилось национально-освободительное движение подвластных народов; 2) серьезным внутриполитическим кризисом в Сербии, связанным с кризисом института монархии, и, наконец, 3) обострением внешнеполитической конъюнктуры (австро-венгерско-сербскими противоречиями; соперничеством Великобритании, Германии и Российской империи на Ближнем Востоке и в центрально-азиатском регионе). Заявления, сделанные в частных беседах австрийскими военными деятелями, как, например, находившимся в отставке бывшим начальником австро-венгерского Генштаба графом Беком, наоборот, не оставляли сомнений относительно планов Вены: «Сербия совершенно не создана для самостоятельного существования, а дни Карагеоргиевичей сочтены, если они не переменят своего курса в отношении Австрии. Сербия географически, этнографически, в промышленно-торговом отношении призвана тяготеть к нам [Австро-Венгрии]. Рано или поздно мы её инкорпорируем. Это исторический процесс, с которым нужно примириться. Знатоки дел и наш Гисл (австро-венгерский военный агент в Константинополе — Ар. У.), пророчат близкую катастрофу в Турции. А Россия всё на свое горе, вместо того, чтобы сговориться с нами, поддерживает Болгарию, которая, верьте мне старику, ответит черной политической неблагодарностью... О балканском союзе можно только мечтать. Я улыбаюсь, когда наивные люди о нём говорят. Это детский миф, разбиваемый фактической невозможностью соединить противоположные интересы балканских народцев» [54]. В этой связи становилось важным изучение вероятных действий государств региона в ближайшее время. Особое место в этих

 

 

53. Цит. по: Шатилова Л. В. Положение славянского населения в Албании и Македонии в период албанского национального движения 1910-1912 гг. // Становиштво словенског поријекла. С. 698.

 

54. Марченко - в ГУГШ, 24 ноября 1909 г. // Там же. Д. 717. Л. 35, 35 об.

 

 

335

 

калькуляциях начинает занимать Румыния. Предположения, делавшиеся российской стороной, заключались в выдвижении следующих тезисов: «Болгария — величайший враг Румынии; за спиной Болгарии стоит Россия... Нынешняя Сербия также если не враг, то и не друг Румынии, покровительствуется Россией и дружит с Болгарией... Словом, Румыния видит себя окруженной со всех сторон враждебными ей славянскими государствами, а при таком взгляде и при известных симпатиях короля Карла слухи о заключении договора с Тройственным союзом делаются весьма правдоподобными... Румыны заявляют, что они не потерпят увеличения Болгарии на счет Македонии и что если это случится, то они потребуют "компенсации" в виде присоединения четырехугольника Рущук— Силистрия — Варна — Шумле» [55].

 

 

*    *    *

 

Характеризуя социально-экономическое положение в балканских государствах и их военно-политический потенциаа представители российских референтных групп использовали присущую для того периода лексику, отражавшую категориально-понятийный аппарат и образ мышления этого социального и профессионального слоя: «Экономическое положение населения в Болгарии относительно прекрасное. В стране безземельного пролетариата не имеется; каждый болгарин имеет землю, сад, виноградник, несколько штук крупного и мелкого рогатого скота и положение его совсем не таково, как, например, в Румынии, где земля главным образом принадлежит крупным собственникам и где большинство населения рабы. Слов нет, что финансовое положение страны плохое, но явилось оно, вследствие посторонних причин — недостатка системы, хищений и неумения распоряжаться поступающими средствами людей, стоящими у власти. Податная же способность населения весьма значительная» [56].

 

Внутриполитическая нестабильность, характерная для молодых государств Балканского полуострова, была и фоном, и катализатором серьезных изменений в различных областях жизни этих стран. Достаточно трудно было уловить основной вектор на первый взгляд спонтанных и хаотических событий, развитие которых проходило лишь в направлении, понимаемом с позиций национального менталитета и традиций. Развитие внутриполитической ситуации в Греции в ноябре — декабре 1902 г. с точки зрения представителей российских военных кругов оценивалось

 

 

55. Доклад генерал-лейтенанта Сахарова Николаю II из сообщений военного агента Леонтовича, 19 февраля 1901 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 797. Л. 37 об.

 

56. Там же. Л. 3 об, 4.

 

 

335

 

как усиление протестных форм социальных низов, чреватых насилием, а отдельные политические деятели характеризовались крайне негативно: «Афинская чернь сегодня устроила демонстрации перед королевским дворцом в пользу своего героя — демагога Делиянниса, которого она во что бы то ни стало хочет провести в первые министры» [57]. Одновременно для России, соперничавшей на Балканах с другими великими державами, было важно каждое свидетельство враждебности местных политических сил и общественного мнения в отношении российских конкурентов на полуострове. В этой связи с точки зрения национальных интересов Российской империи и выявления источников угроз её национальной безопасности в 1902 г. была важна враждебность, «которую греки питают к Германии за её политическую роль во время последней греко-турецкой войны» [58].

 

В свою очередь внутриполитическая ситуация в Болгарии анализировалась российской стороной с учетом возможных негативных для империи изменений и отражала в целом алармистский настрой имперской бюрократии относительно ослабления российского влияния на полуострове. В этой связи, в частности, падение министерства Данева [59] объяснялось «...желанием князя Фердинанда удалить от власти людей, которые... опираясь на симпатии и поддержку России, не подчинялись безусловно его воле, и заменить их людьми вполне ему послушными и заведомо сочувствующими Западу...», поскольку с приходом к власти стамбулистов168 начался поворот в сторону Запада [61].

 

Сама ссылка на приход к власти сторонников Ст. Стамболова, использовавшаяся в российских официальных внешнеполитических документах, порождала тревогу в кругах военной и гражданской бюрократии

 

 

57. Хольмсен - в Главный Штаб, 20 ноября 1902 г. // Там же. Д. 855. Л. 3 об.

 

58. Доклад Начальника Главного Штаба генерал-лейтенанта Сахарова Николаю II, (20-е числа декабря 1902 г.) // Там же. Л. 7об. На документе имеется отметка о том, что Император ознакомился с докладом, 26 декабря 1902 г.

 

59. С 21 декабря 1901 г. по 3 мая 1903 г. в Болгарии существовало правительство, образованное Прогрессивно-либеральной партией во главе с её лидером Ст. Даневым, выступавшим за более тесные отношения с Россией.

 

60. Правильно - стамболистов, т. е. сторонников Ст. Стамболова, выступавшего против односторонней ориентации страны на Россию и известного своей политикой проевропейской направленности, а также попытками заручиться поддержкой у Турции при решении фракийского и македонского вопросов.

 

61. Извлечение из донесений наших военных агентов в Болгарии и в Константинополе положении внутренних дел Княжества и о заказах, сделанных турецким правительством // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 770. Л. 15, 16. Документ подписан В. В. Сахаровым 22 августа 1903 г.

 

 

337

 

Российской империи. Для неё были глубоко символичны и памятны слова, сказанные ещё в 1894 г. лидером партии, ориентированной на жёсткий курс в отношении Российской империи, когда в ответ на речь премьер-министра К. Стоилова он заявил: «Так как я не могу признать, что у нас была необходимость в России до нынешнего времени, считаю преступлением искать примирения с Россией, только для того, чтобы признать Князя [62] ... Нам не нужна официальная Россия! Ни сейчас, ни в будущем! Если мы могли терпеть русскую неприязнь девять лет, и не нанести ущерба нашим интересам, то не верю, что мы можем и девять лет терпеть русскую дружбу без того, чтобы не нанести значительный ущерб нашим подлинным интересам» [63].

 

Ставка на необходимое сотрудничество с Россией, которую начинали делать правящие круги Румынии, оценивалась в то же время российской стороной крайне противоречиво: «Весьма возможно, и вероятно, ... в недалеком будущем румынскому королевству суждено будет снова войти в сферу русского политического влияния» [64]. Характеристика «официальной Румынии» давалась как «глубоко враждебная России и всему русскому». Крупнейшие руководители политических партий Стурдза и Карп рассматривались не иначе как «недоброжелатели России». Но наиболее резко оценивалась общественно-политическая система страны, что делалось в контексте русских интересов: «К счастью для нас, румынские политические партии и их вожаки отнюдь не служат выразителями чувств и стремлений различных общественных слоев румынского народа. Можно смело сказать, что в Румынии, более чем где-либо народ этот сам по себе, Король же и верхи онемеченной интеллигенции — сами по себе» [65].

 

 

62. Имеются в виду события 80-х гг. XIX в., когда 9 августа 1886 г. группа военных, связанных с Россией, совершила государственный переворот, повлекший отречение князя Александра Батенберга — правителя Болгарии. В ходе ожесточенной борьбы между сторонниками и противниками свергнутого монарха, у власти в стране оказалась группа регентов — Ст. Стамболов, П. Каравелов и С. Муткуров. 7 июля 1887 г. Великое народное собрание избрало князем Болгарии немецкого принца Фердинанда I Сакс-Кобург-Готски. Стамболов играл важную роль на протяжении 1887-1894 гг., когда он занимал пост премьер-министра. Россия долгое время не признавала князя Фердинанда правителем Болгарии в связи с тем, что он был выбран на престол без соблюдения международных договоренностей, гарантами которых выступали великие державы.

 

63. Лисицата и лъвът. Фердинанд I на фона на българската психологическа и политическа действителност 1886-1902. Съставители Д. Давчева, С. Овчаров. София, 1994. Т. I. С. 170.

 

64. Леонтьев - в Главный Штаб, 12 сентября 1903 г. // Там же. Л. 139 об.

 

65. Там же. Л. 139 об, 140.

 

 

338

 

В Черногории, являвшейся важным геостратегическим звеном Балкан с точки зрения российских национальных интересов (как их понимала в конце 1904 г. высшая бюрократия Российской империи), внутриполитическая ситуация также вызывала серьезные опасения с российской стороны. Позиция местного монарха и близких к нему представителей правящего слоя оценивалась военной разведкой как австрофильство, проявление которого особенно ярко последовало после неудач России на Дальнем Востоке [66]. Особое внимание в этом контексте приобретала характеристика черногорского общества и его отношения к России, что свидетельствовало о желании использовать этот потенциал во внешнеполитических целях империи: «Черногорский простой народ вполне бескорыстно любит братьев-русских и отождествляет наши интересы со своими собственными, но черногорское чиновничество, особенно молодежь, воспитанная в Западной Европе, относится к нам весьма недружелюбно, считает получаемую от России субсидию нашим [России] долгом за помощь, оказанную черногорцами в турецкую войну и высказывает мысль, что в случае прекращения субсидии Черногория легко может получить материальную поддержку от всякой другой державы, с которой она согласится действовать заодно» [67].

 

К началу 1905 г. в Черногории всё более очевидным становился конфликт между князем Николаем, обладавшим фактически неограниченной властью и представителями влиятельного слоя старейшин — Й. Пилетича, П. Павливича, которые были вынуждены эмигрировать из-за преследований со стороны властей. Как внутриполитическая нестабильность в этом одном из беднейших даже по балканским меркам государстве, так и внешнеполитические причины способствовали усилению недовольства жителей страны социально-экономическим положением и авторитаризмом князя. Политическая оппозиция начала объединяться вокруг известных в Черногории военных и политических деятелей Ш. Петровича и Й. Хайдуковича. Стремясь сохранить режим личной власти и модернизировать общественно-политическую систему, князь Николай провозгласил проведение конституционной реформы. С российской стороны эта мера рассматривалась как вынужденная и делался соответствующий вывод о том, что «якобы зарождающийся "новый режим" в сущности, ничего нового в жизнь княжества не внесет, если только не разбудит

 

 

66. Извлечение из донесений военного агента в Черногории подполковника Потапова от 29 октября и 4 ноября 1904 г. Составил генерал-лейтенант Фролов, 16 ноября 1904 г. // Там же. Д. 836. Л. 56 об.

 

67. Там же. Л. 56, 56 об.

 

 

339

 

спящие пока аппетиты населения» [68]. Последовавшие в декабре 1905 г. события — созыв скупщины (местного парламента) и провозглашение конституции, являвшейся копией сербской конституции 1869 г. — показали в определенной степени верность данной оценки, так как глава государства — князь Николай — продолжал сохранять в своих руках всю полноту исполнительной и законодательной власти, а существование новосозданного парламента представляло собой элемент «демократического украшения» власти. Пришедшее на смену находившегося у власти 26 лет правительства воеводы Б. Петровича правительство Л. Миюшковича, назначенное, как обычно, князем Николаем, активизировало политические и экономические связи с Италией, что имело особое значение в условиях поражения России в войне с Японией и продолжавшимися российскими субсидиями, предоставляемыми Подгорице. Подобная позиция являлась отражением общей линии князя Николая.

 

Противоречивое развитие внутриполитической ситуации в малых балканских странах серьезно влияло на их международные позиции. Сербия, рассматривавшаяся в Санкт-Петербурге как важный союзник России на Балканах, переживала тяжелые времена. Усиление противостояния между королём Александром и офицерским корпусом, в основе конфликта между которыми лежали как личные причины (ненависть в отношении супруги короля со стороны большей части сербского общества), так и внешнеполитические факторы (недовольство проавстрийским курсом монарха), вылилось весной 1903 г. в серьезные и драматические события. Демонстрация в Белграде, показавшая «единство армии и народа против королевского режима» [69], была грозным признаком надвигающихся перемен. Заговор офицеров, большая часть которых была сотрудниками военной разведки (включая и руководителя группы — Др. Дмитриевича (Аписа), серьезно повлиял на внутри — и внешнеполитическую жизнь Сербии. Государственный переворот, проведенный ими в ночь с 28 на 29 мая и повлекший физическую ликвидацию короля Александра и его супруги Драги, способствовал переориентации Сербии во внешней политике на Россию, с которой связывались большие надежды в деле усиления королевства на Балканах и объединения сербских земель в рамках единого государства. Новым королем на срочно созванном заседании распущенного ранее Александром парламента стал Пётр Карагеоргиевич.

 

 

68. Потапов - в Главный Штаб, ноябрь 1905 г. // Там же. Л. 64.

 

69. Mackenzie D. Officer Conspirators and Nationalism in Serbia, 1901-1914 // Essays on War and Society in East Central Europe, 1740-1920. Ed. by St. Fisher-Galati and B.K. Király. Boulder, 1987. P. 123.

 

 

340

 

К 1905 г. ситуация на Балканах моделировалась российской стороной в следующем виде: «Румыния очень нервно относится к кризису, происходящему в настоящее время в Австро-Венгрии, в случае отделения Венгрии от Австрии отойдет и населённая румынами Трансильвания, входящая в состав земель Венгерской короны; такому положению вещей здесь [в Румынии] далеко не сочувствуют, предвидя, что самостоятельное венгерское королевство примет самые энергичные меры для мадьяризации трансильванских румын. С другой стороны, Румыния живёт несбыточной мечтой о воссоединении всей румынской национальности под скипетром королевства и Трансильвания издавна составляет предмет её мечтаний. Мечты эти могли бы осуществиться в большей или меньшей степени если бы, в случае открытого разрыва Венгрии с Австрией и вооруженного между ними столкновения, Румыния подала бы руку помощи Австрии, оккупировав по соглашению с ней Трансильванию» [70]. Одновременно в расчёт бралось и обострение румыно-греческих отношений, основной причиной которого стало недовольство Бухареста греческими претензиями в Македонии и той её части, которая была заселена близким румынам этническим населением — куцовлахами. Греческая община в Румынии подверглась серьезным гонениям со стороны официальных властей, получивших поддержку в румынском обществе. Начали закрываться греческие газеты, выходившие в Румынии, высылаться греческие граждане. Греко-румынский спор, развивавшийся с середины 1905 г., лишь способствовал активизации образа нестабильного, подверженного постоянным кризисам балканского геополитического пространства. В этой связи российской стороной делался следующий прогноз на ближайшее время в связи с осложнением отношений между Афинами и Бухарестом: выход куцовлахов в Македонии из юрисдикции константинопольского патриарха и переход под юрисдикцию болгарского экзархата [71]; активизация политической оппозиции в Румынии, использующей факт греческого происхождения премьер-министра Кантакузина и обвиняющей последнего в «потворстве и скрытных симпатиях грекам с целью достичь падения правящей партии [72]. Сочетание внутренних и внешних аспектов конфликта порождало очередную коллизию в отношениях между Румынией и государствами Тройственного союза. Опасное для России сближение Бухареста с Веной, как и прогнозировалось ранее в российских

 

 

70. Сысоев - в Главный Штаб, 16 декабря 1902 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 826. Л. 10, 10 об.

 

71. Там же. Д. 797. Л. 228.

 

72. Занкевич - в Главный Штаб, 10 сентября 1905 г. // Там же. Л. 201.

 

 

341

 

дипломатических кругах, оказалось недостаточно сильным. Конфликт с Грецией, в соответствии с российским видением его динамики во второй половине сентября 1905 г., «вызвал большое неудовольство австрийской дипломатии, ещё недавно мечтавшей о создании греко-румынского соглашения по делам Македонии в противовес славянским народностям... Здесь сильно рассчитывают на содействие Германии, всегда поддерживающей Румынию в Македонском вопросе ценою полного экономического порабощения страны» [73]. В очередной раз этнотерриториальная проблема выступала катализатором не только обострения межгосударственных отношений, но и серьезно влияла на внешнеполитические ориентиры вовлеченных в конфликт стран, давая шанс для победы тех или иных внутриполитических сил, добивающихся доминирования на национальной арене.

 

К 1907 г. внутриполитическое положение в Румынии, где сформировала двухпартийная система, рассматривалось российской стороной крайне критично. Как полагали в России, обе партии преследовали «узкопартийные интересы и мало отличаются друг от друга», а присвоенные ими названия «не соответствуют сущности проповедуемых ими идей» [74]. В заключении о ситуации в Румынии, представленном в Генштаб в начале 1908 г., при объяснении причинно-следственных связей общественного кризиса в Румынии превалировал социальный аспект: «Не подлежит сомнению, что с течением времени благодаря обездоленному положению крестьян, в Румынии сложилось слишком много горючего материала, так что достаточно было незначительного толчка, чтобы вызвать взрыв народного восстания... Так как наибольший гнёт народ терпел от арендаторов-евреев, то чисто экономическое по природе своей движение вначале приобрело несвойственную ему по существу националистическую окраску» [75].

 

Образ Румынии в российских военных кругах, связанных с внешнеполитическими вопросами, в первой трети 1907 г. определялся рядом черт: «бедственным положением сельского населения»; наличием «одной из самых либеральных в Европе конституций» на бумаге, но в действительности решающей ролью «крупно-землевладельческой олигархии»; отсутствием участия в парламентской деятельности крестьянства, составляющего 80% населения страны и фактическим превалирующим значением в решении

 

 

73. Занкевич - в Главный Штаб, 22 сентября 1905 г. // Там же. Л. 234.

 

74. Занкевич - в ГУГШ, 12 марта 1907 г. // Там же. Д. 803. Л. 42.

 

75. Выписка из справки по разведывательному отделению об аграрных волнениях в Румынии в марте 1907 г. в связи с положением вопроса о крестьянском землевладении. Участие в подавлении беспорядков в армии. Составлена окружным генерал-квартирмейстером генерал-майором Калниным, начало 1908 г. // Там же. Д. 6767. Л. 1 об.

 

 

342

 

государственных дел «небольшой кучки крупных земельных собственников»; невозможностью решения аграрного вопроса при существующем в стране положением. Особое внимание уделялось положению в аграрном секторе Румынии. Оно характеризовалась резко негативно, и главной причиной кризиса в рассуждениях военного агента выступало взаимодействие между новыми социальными слоями румынского общества, в котором шло становление рыночных отношений [76].

 

Ситуация в Румынии к 1907 г. по ряду обстоятельств была схожей с положением дел в Черногории. Местный правитель князь Николай попытался провести некоторые преобразования (введение конституции, создание парламента и частичная замена обязательных отработок на строительных работах денежным налогом) с целью усилить собственную власть и не допустить расширения недовольства. Наряду с коррупцией и явными злоупотреблениями властей, нарушавших собственные законы, правительство Л. Миюшковича, назначенное князем, проводило непопулярную среди черногорцев политику сближения с Италией. Это воспринималось большинством населения как угроза национальному суверенитету страны и отказ от тесного сотрудничества с Россией, чей престиж среди южных славян и в частности черногорцев, был всегда высок. Князь Николай постарался минимизировать нарастающее недовольство, отправив в отставку правительство Миюшковича и назначив 29 сентября 1906 г. М. Радуловича — лидера оппозиции, председателем нового правительства. В самой Скупштине (парламенте) была создана оппозиционная режиму князя Народная партия, образовавшаяся из общественно-политического объединения — Народного Клуба, — в связи с чем её члены получили название «клубашей». Причинно-следственная связь роста влияния оппозиции и событий осени 1906 г. определялась российской стороной в форме «характеристики момента»: «Издавна царившее в народе глухое неудовольствие правительством, взимавшим с населения большие налоги, но мало заботившимся об его благосостоянии, определилось вполне ясно в сентябре минувшего года, когда 3/4 избранных в Скупштину депутатов оказалось на стороне оппозиции» [77]. Вывод был однозначным: «Черногория со своим Господарем переживает в настоящее время довольно важный исторический момент».

 

Кризис в Болгарии в начале 1908 г. правительства П. Гудева, возглавлявшего стамболистскую Народно-либеральную партию, рассматривался

 

 

76. Там же. Д. 6767. Л. 1 об.

 

77. Потапов - в ГУГШ, 13 мая 1907 г. // Там же. Д. 844. Л. 138.

 

 

343

 

российскими внешнеполитическими кругами как преддверие серьезных потрясений во всём регионе. Цепь логических рассуждений обосновывалась российской стороной, прежде всего особенностями политического развития Болгарии и соперничеством внутриполитических сил. Перспектива развития ожидаемых событий давалась в виде ряда заключений. Во-первых, предполагалось, что стамболистская партия, имея в виду невозможность долгого продолжения «финансового напряжения», т. е. больших ассигнований на армию, будет стремиться к войне и стараться сделать её неизбежной. Во-вторых, делался прогноз, что «начинать войну сразу с Турцией было бы неосторожно. Выгоднее начать с Сербии». В соответствии с этой гипотетической схемой болгарская армия должна была перейти границу и занять «южные части Сербии, примыкающие к Македонии, в качестве как бы залога исполнения справедливых желаний Болгарии». В-третьих, делалось заключение, что «опираясь на свою 400 000-ую мобилизованную армию, Болгария вправе будет рассчитывать, что Европа нарушит наконец свое спокойно-равнодушное отношение и согласиться на созыв особой конференции для решения македонского вопроса» [78]. В то же время подобный анализ находился в определенном противоречии с другим, высказывавшимся также представителями русской военной внешнеполитической бюрократии. В соответствии с ним Болгария могла столкнуться с серьезными трудностями, объявив войну Османской Империи, так как последняя, «избавившись от австрийской угрозы, имеет свободу рук против Болгарии и больше не находится в таком плачевном положении, как в момент провозглашения болгарской независимости» [79].

 

Приход к власти 16 января 1908 г. Демократической партии во главе с А. Малиновым усилил в российском военном ведомстве ожидания конфликта между Болгарией и Портой, так как становилось очевидно, что София тяготилась своим, закрепленным в Берлинском мирном договоре после Русско-турецкой войны 1877-78 гг., статусом зависимого от Османской империей государства. Перед Санкт-Петербургом вставал вопрос о его будущей позиции в прогнозируемом болгаро-турецком конфликте. При этом в расчёт брались и достаточно натянутые отношения между Османской империей и Россией. Интерпретация складывавшейся ситуации, как она виделась представителями российских военных кругов, давалась в виде прогноза: «1) если возникновение осложнений с Турцией приведут к открытию военных действий на Кавказской границе, кажется мне, что одновременное выступление Болгарии на самом опасном для Турции

 

 

78. Леонтьев - в ГУГШ, 6 января 1908 г. // Там же. Д. 770. Л. 53 об., 54.

 

79. Хольмсен - в ГУГШ, 31 января 1908 г. // Там же. Д. 6848. Л. 103 об.

 

 

344

 

оперативном направлении могло бы иметь для нас чрезвычайное значение; 2) возможно, что и без предварительного соглашения болгарская армия будет мобилизована немедленно после объявления нами войны» [80].

 

Достаточно серьезный характер приобретал внутриполитический конфликт в Греции. С российской стороны всё чаще делался вывод о том, что «недовольство экономическим положением страны, сознание внешнего бессилия, ввиду слабости вооруженных сил, и глубокое разочарование решением Критского вопроса — всё это весьма волнует общество. Недовольство направляется против правящих и руководящих сфер вообще — против парламента и политических партий, против министерства [премьер-министра] и короля. Чувствуется общее желание перемен и улучшения положения» [81]. Прогноз развития ситуации был однозначным: «Греция находится накануне больших внутренних волнений» [82]. Среди сил, стоявших за ожидавшимися «беспорядками», оказалось греческое офицерство. Причина коренилась в действиях принца Константина, культивировавшего атмосферу протекционизма и непотизма в вооруженных силах страны. В их рядах были созданы три тайные офицерские группы, выступавшие с программой военных, гражданских и экономических реформ. В российских внешнеполитических кругах происходящее в Греции оценивалось как анархия [83].

 

В июле 1909 г. произошло объединение подпольных офицерских групп в одну конспиративную организацию, получившую название «Военная лига». Она возглавлялась полковником Н. Зорбасом и насчитывала свыше 1,5 тыс. офицеров (преимущественно из числа младшего состава). Программа действий Лиги была изложена в специальном меморандуме. Прежде всего выдвигалось требование отстранения принца Константиноса и других членов королевской семьи от руководства вооруженными силами Греции. На посты министров обороны и военно-морских дел должны были назначаться кадровые действующие офицеры. Помимо этого предусматривалось увеличение расходов на армию, введение жёсткого контроля над финансами и снижение налогового бремени. Решительность военных воспринималась с тревогой гражданскими политиками, к которым обратились представители Лиги. В июле 1909 г. со своего поста ушёл премьер-министр И. Теотокис. Заменивший его Д. Раллис, симпатизировавший сначала «Военной лиге», отказался, однако, 27 августа при-

 

 

80. Леонтьев - в ГУГШ, 31 января 1908 г. // Там же. Д. 684. Л. 42.

 

81. Артамонов - в ГУГШ, 30 июня 1909 г. // Там же. Д. 855. Л. 116.

 

82. Там же.

 

83. Артамонов - в ГУГШ, 7 июля 1909 г. // Там же. Л. 120, 120 об.

 

 

345

 

нять её делегацию. В ответ на это афинский гарнизон, располагавшийся в местечке Гуди, демонстративно был выведен в город командовавшими им офицерами и фактически взял столицу под свой контроль. «Движение Гуди» (или, как часто ещё называют эти события, «Революция Гуди»), распространилось и на другие части страны. Король был вынужден принять требования восставших. Из армии были спешно удалены все члены королевской семьи, восстановлены в звании незаслуженно уволенные из рядов вооруженных сил ранее офицеры. На смену премьер-министру Д. Раллису пришёл К. Мавромихалис, давно уже поддерживавший контакты с Лигой. События августа 1909 г. были по своему характеру типичным бескровным военно-политическим переворотом, но в рамках существовавшей общественно-политической системы и не затрагивали её основ. Он ставил своей целью проведение частичных реформ под силовым нажимом армии.

 

Политическая нестабильность в одной из ключевых с точки зрения российских национальных интересов на Балканах стран являлась предметом особой обеспокоенности российских внешнеполитических кругов. Характеристика партийно-политической системы страны, дававшаяся представителями российского чиновничества, занимавшегося внешнеполитическими проблемами, была достаточно жесткой и сводилась к выводу о том, что «партии в Греции — чисто личные, группирующиеся около политических вождей без какой-либо определенной окраски; программы партий не отличаются существенно»; «депутатское кресло обходится кандидату на выборах очень дорого — голоса покупаются»; «вступив во власть, каждая партия спешит сменить всех служащих чиновников до сторожей включительно, заменяя их своими приверженцами»; «некоторая часть бюджета идёт на удовлетворение избирателей партии у власти, создание синекур»; «самый механизм конституционного порядка в Греции (единая палата, всеобщее избирательное право), по признанию самих греков, оказывается несостоятельным и не даёт авторитета решением палаты»; «сделанное одной партией, отменяется следующей» [84].

 

Незавершенный характер планировавшихся «Военной лигой» преобразований порождал в стране атмосферу ожиданий более решительных действий, что сказывалось на российских прогнозах об установлении в скором будущем «диктатурного (так в тексте — Ар. У.) министерства» во главе с полковником Зорбасом или иным представителем «Офицерского Союза» [«Военной Лиги»], каковое министерство и проведёт необходимые реформы «королевским декретом [85].

 

 

84. Артамонов - в ГУГШ, 22 сентября 1909 г. // Там же. Л. 144, 144 об.

 

85. Артамонов - в ГУГШ, 29 сентября 1909 г. // Там же. Л. 145 об.

 

 

346

 

Внутриполитические перипетии в балканских государствах на протяжении 1908-1911 гг. отражали общие тенденции в развитии общественно-политических систем этих стран. Румыния была одной из них. Правительственные изменения, произошедшие в ней в январе 1911 г., повлияли в первую очередь на оценки российской стороны относительно перспектив внешнеполитического курса этой страны: «либеральный кабинет Братиано, около четырех лет управлявший страной, пал. Во главе правительства стоит Г. [осподин] Карп — лидер консервативной партии. Г. [осподин] Карп представляет из себя ярого германофила, с нескрываемым недоброжелательством относящегося к России и славянству» [86]. Политическая культура и политические традиции страны воспринимались в российских кругах с учётом региональных особенностей, характерных для балканского геокультурного пространства. В этой связи отмечалось, что «благодаря своим связям в политическом мире, что очень важно в такой стране как Румыния» [87].

 

Учет ситуации, складывающейся в одной из важных с точки зрения российской национальной безопасности стран полуострова — Османской империи, становился одной из форм мониторинга за возможным источником угроз Российской империи. К 1911 г. это приобрело конкретное воплощение в виде составленного в Главном Управлении Генерального Штаба «Обзора Турции» — многостраничного документа, содержавшего как социально-политические, экономические, военные данные, так и этно-конфессиональные и культурологические характеристики страны и народов, населявших её. Ряд тезисов, содержащихся в нём, определял образ страны и народа в виде иерархии характеристик, стереотипизация которых позволяла говорить о достаточно цельной представленческой картине: «Европа встретила целый ряд препятствий, главным образом, в полной некультурности турок и полном нежелании и неспособности их к восприятию европейской культуры»; «панисламисткая пропаганда ведётся ещё более усиленными темпами, чем при Абдул-Гамиде и главным образом среди русских мусульман»; «инстинкт простого самосохранения у турок подсказывает им, что иной образ правления, кроме

 

 

86. Марченко - в ГУГШ, 20 января 1911г.// Там же. Д. 3093. Л. 21.

 

87. П. Карп был жёстким сторонником как можно более активной внешнеполитической позиции Румынии на международной арене и придерживался крайне радикальной точки зрения на отношения с Россией. Подробнее о нём и политике его кабинета в этот период см.: Gane С. Р. Р. Сагр şi locul SBU n istoria politice a юrii. Bucureşti, 1936. VII.

 

 

347

 

деспотического, политического националистического в Турции неприемлем при малокультурности, инертности господствующей расы» [88].

 

В 1911 г. уже и в открытой российской периодической печати, подведомственной военному министерству, авторы статей — представители российской военной бюрократии — делали далеко идущие выводы о перспективах воздействия Турции на государственное и социально-культурное поле России: «Наше время — эпоха самоопределения народов Востока. Восток пробуждается... "Пробуждение" русских мусульман и само по себе и по настойчивой пропаганде ислама среди многих миллионов наших инородцев Сибири, Туркестана, Хивы, Бухары, Поволжья и Прикамья, Калмыцких степей и Кавказа заставляет знатоков "мусульманского вопроса" в России признать, что в настоящее время наша государственность оказывается на положении "угрожаемой"... Сущность панисламизма — распространения в мире ислама и сплочения мусульман всего света под единой властью Халифа, верховного имама правоверных, турецкого султана, падишаха» [89]. Подобная постановка вопроса и видение развития ситуации определяли и соответствующую российскую имперскую политику: нежелание допустить этнического и конфессионального взаимодействия проживающих в центральных частях империи тюркских народов и испо-ведущего ислам населения с неподконтрольными в конфессиональном и политическом отношении силами в Передней и Центральной Азии [90].

 

Ужесточение запретительных мер произошло ещё в апреле 1910 г. и касалось желающих из числа российских подданных мусульман обучаться в бухарском медресе [91]. Озабоченность российской стороны вызывала и возможность координации деятельности образовывавшихся исламских общественно-политических организаций в Российской империи. Особенно наглядно это проявилось в недопущении представителей от Туркестана в общероссийские законодательные органы в соответствии с новым избирательным законом, последовавшим после роспуска Второй государственной

 

 

88. Обзор истории Турции. Составлен ГУГШ 1895 - 1911 гг. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 3818. Л. 88, 93, 131.

 

89. Евдокимов Л. В. Панисламизм и пантюркизм // Военный сборник. 1911. No 12. С. 85, 87.

 

90. О связях бухарских и российских общественно-политических деятелей, выступавших с идеями тюрской взаимности и конфессионального единства см.: Эргашев Б. Х. Идеология национально-освободительного движения в БУхарском эмирате. Ташкент, 1991. С. 22.

 

91. В начале XX в. в Бухарском эмирате существовало 360 мечетей; 140 медресе, в которых обучалось около 20 тыс. будущих священнослужителей; 360 начальных религиозных школ. - Эргашев Б. X. Указ. соч. С. 16.

 

 

348

 

Думы 3 июня 1907 г. Более того, практически оказались лишенными избирательных прав все кочевые народы России, которые получили название «бродячих инородцев» [92].

 

Подписание 30 апреля 1912 г. военной конвенции между Болгарией и Сербией, а также болгаро-греческого союзнического договора 16 мая того же года стало сигналом к выяснению возможных сроков военных действий против Османской империи, сомнений относительно которых в военных и политических кругах Российской империи уже не оставалось. Представленные по каналам российского Военного ведомства его руководству информация и выводы относительно внутриполитического положения в Османской империи усиливали значимость этого фактора для определения основ внешнеполитического поведения Турции. Однако оценка ситуации в силу «объективной непредсказуемости Востока! (а именно так воспринимались европейцами многие события в этой стране) давалась в допускающем различные варианты виде: «Правительство совершенно бессильно против армии, составляющей ту опору, на которой оно до сих пор основывало свою власть, и можно считать, что если младотурки не справятся с движением, то власти их положен конец... Вступят ли младотурки в борьбу — безнадежную, или постараются ли они более ловкими мерами завладеть движением — вот загадка дня здесь в Турции» [93].

 

На протяжении 1912-13 гг. в Турции обострилась внутриполитическая борьба между сторонниками партии «Иттихад ве тараки» и их противниками, сконцентрировавшимися вокруг партии «Хюрриет ве иттилаф». Внутриполитический кризис Османской империи, во многом обусловленный искусственным характером объединения в ней различных народов и территорий, а также социально-экономической отсталостью Порты от большинства европейских стран и образовавшихся новых Балканских государств, обостряли межэтнические и межконфессиональные противоречия внутри неё. Уже к 10-м годам XX в. всё активнее на повестку дня внутренней политики Османской империи выходил, помимо других, курдский вопрос. В феврале 1912 г. на совещании ряда курдских племенных вождей, обсуждалась проблема объединения всех курдов в борьбе против Османской империи [94]. На волне всеобщего недовольства 9 июля

 

 

92. История народов Северного Кавказа. С. 471.

 

93. Хольмсен - в ГУГШ, 24 июня 1912 г. // Там же. Д. 3242. Л. 18, 20.

 

94. Подробнее о курдском вопросе в описываемый период и его роли в политическом развитии Османской империи и Ирана см.: Курдское движение в новое и новейшее время. М., 1987. С. 31-73.

 

 

349

 

1912 г. к власти пришли сторонники оппозиции в лице «Хюрриет ве иттилаф». К осени 1912 г. международная ситуация на Балканах всё больше свидетельствовала о неизбежности регионального военно-политического конфликта. Молодые государства полуострова не собирались мириться с сохранением за Османской империей земель, некогда захваченных ею у соответствующих народов региона. Вопрос об освобождении соотечест- венников и возвращении земель становился главным в складывающейся системе взаимоотношений между Османской империей, с одной стороны, и, с другой — существующими балканскими государствами — Болгарией, Грецией, Сербией, Черногорией. Первая балканская война, начатая антиосманской коалицией вышеназванных стран, в тоже время не принесла окончательного решения этно-территориального вопроса на полуострове. Достаточно серьезно она повлияла и на внутриполитическое развитие государств региона, включая Османскую империю. Её первым результатом стало провозглашение 28 ноября 1912 г. в г. Влёр независимости Албании, которая была подтверждена 29 июля 1913 г. в Лондоне на конференции послов великих держав.

 

Тем временем, принятое 9 января 1913 г. на совещании османского правительства решение о согласии с требованиями великих держав передать Адрианополь Болгарии было воспринято младотурками как государственная измена. 10 января 1913 г. их руководители — Махмуд Шевкет-паша, Талаат-паша и зять султана Энвер-бей при поддержке 200 офицеров ворвались на заседание Совета министров, убили ряд высокопоставленных деятелей правительства и арестовали великого везира Кямиль-пашу, шейх-уль-ислама Рашид-бея, министра финансов Абдуррахман-бея. Заговорщики образовали собственное правительство во главе с Махмуд Шевкет-пашой, которое денонсировало предыдущие договоренности о прекращении боевых действий и возобновило войну [95]. Пытаясь обострить противоречия между балканскими союзниками и усилить прогерманскую группировку в Греции, турки разработали и осуществили план физической ликвидации греческого короля Георгиоса I, который был убит 1 марта 1913 г. в Салониках [96]. Новым королем стал прогермански настроенный Константинос I, находившийся в конфронтационных отношениях с премьер-министром страны Э. Венизелосом, ориентировавшимся на Великобританию и державы Антанты.

 

 

95. Алиев Г. З. Турция в период правления младотурок. 1908-1918 гг. М., 1972. С. 226, 227.

 

96. Ulunian Ar. The Special Branch of the Russian Police: Greece and Turkey Through Intelligence Eyes (1912-14) // Revolutionary Russia. London, 1992. V. 5.

 

 

350

 

Внутриполитическое положение в ряде Балканских государств свидетельствовало о начавшихся изменениях в соотношении сил между сторонниками фактически противостоящих военных блоков — австро-германского и Антанты. Так, в частности, в мае 1913 г. ситуация в Греции свидетельствовала, что в её внутриполитических ориентирах наметились серьезные изменения. Для российских национальных интересов, как их понимала правящая бюрократия, создавался очаг угрозы. Её характер определялись следующим образом: «Придворная военная партия вся состоит из офицеров, готовых пресмыкаться перед всем германским и презирает французов; король и принцы, тоже самое, проникнуты германскими идеями к чему ещё присоединяется чувство обиды, что революция, признав деятельность принцев неудовлетворительной, как бы для исправления всего призвала иностранцев; к этому надо присоединить ещё и упоение греков успехами войны...; греки вообще хвастливые после успехов видимо совсем теряют голову» [97].

 

К весне 1914 г. внутриполитическая ситуация в Османской империи рассматривалась рядом представителей российской военной бюрократии с точки зрения стратегических интересов России в отношении Проливов: «Несомненно право и справедливость здесь [в Турции] страдают в наивысшей степени и возмущение и жалобы греков вполне естественны и понятны. Но если рассматривать этот же вопрос с утилитарной точки зрения будущих русских интересов в Прибосфорском районе, то полагаю, что совершающаяся замена греческого элемента мусульманским может быть нам только полезна» [98]. Столь необычный на первый взгляд вывод базировался на прагматическом, с точки зрения подлинных российских имперских интересов, национальном интересе: недопущении усиления потенциальных геополитических оппонентов Санкт-Петербурга на Балканах.

 

Исторически обусловленные региональные особенности государств полуострова серьезно повлияли на тесную взаимосвязь их внутриполитического развития с внешнеполитическими ориентирами, а также на позиционирование стран региона в новой системе международных отношений. Широко распространенное в России и за рубежом представление о так называемом национальном вопросе как комплексе конфликтогенных факторов являлось частью стереотипизированного образа балканского геополитического пространства. В то же время в силу исторических условий, к числу которых относились — вхождение большей части

 

 

97. Гудим-Левкович - в ГУГШ, 9 мая 1913 г. // РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 7396.

 

98. Леонтьев - в ГУГШ, 15 апреля 1914 г. // Там же. Д. 7414. Л. 40 об.

 

 

351

 

территории Балкан в состав мультиэтнических империй (Османской и Австро-Венгерской); достаточно позднее по сравнению с остальной частью Европы создание национальных государств; постоянная зависимость внутрирегиональных процессов от внешних факторов, — Балканский полуостров превратился в чувствительный для международных отношений эпицентр конфликтов, способных перерасти из локальных в крупный континентальный [99]. Причинно-следственная обусловленность этно-территориальных противоречий, нередко экстраполированная из этнической области на политическую и наоборот, способствовала определению сущности «Балканского вопроса» как совокупности исключительно этнических составляющих. Перечисленные выше и кажущиеся очевидными характеристики, несмотря на их констатационную по своему содержанию комбинацию конфликтогенных параметров [100], являлись лишь проявлением более сложной, а потому и наименее замечаемой (или минимизированной при формировании соответствующих стереотипов) системы, существующей в рамках так называемого национального вопроса на Балканах. Её сутью было сочетание объективных исторически сложившихся элементов. Именно в силу этого факта происходил всплеск конфликтности в конкретных точках региона, порождая иллюзию существования сплошного «конфликтного поля» и неустранимых перманентных противоречий [101]. Нарицательность вошедшего в историографию и практику термина «балканизация» [102] лишь усилила подобное восприятие ситуации на полуострове. В то же время, такой подход был лишь частично правомерен. В действительности можно было говорить о «национальном вопросе» на Балканах не как о видимой совокупности этно-территориальных проблем, а как о более масштабном явлении, т. е. как о продолжающемся процессе образования государств на полуострове. Именно идентификация и позиционирование этнического государства в пространстве Балканского региона и определило черты национального вопроса, составляющими которого стали национальный интерес и национальная безопасность.

 

 

99. О классификационных особенностях балканских кризисов см.: Романенко С. Историко-политическая типология кризисов на Балканах XIX — XX вв. и их роль в международных отношениях // Россия на Балканах. Московский Центр Карнеги. Научные доклады. Выпуск восьмой. М., 1996.

 

100. Нюркаева А. З. Типология балканских конфликтов XX в. // Исследования по консерватизму. Пермь, 1998. Вып. 5.

 

101. Парушева Д. Политическа култура и култура в политиката. Балканите в края на XIX и начало ХХв. // Историческо бъдеще. С., 1998. Бр. 1.

 

102. См. подробнее: Тодорова М. Балкани. Балканизъм. С., 1999.

 

 

352

 

Систему внутренних элементов национального вопроса на Балканах, то есть то, что могло бы быть определено как его структура, составили несколько основных блоков: 1) геополитический; 2) имиджилогический; 3) историко-геостратегический. Каждый из них, в свою очередь, является совокупностью неизменяемых и неисчезаемых элементов. Геополитический блок в региональном контексте определил базовые категории всей структуры «национального вопроса в регионе». Его элементами стали автохтонность и «пришлость» определенных этносов на Балканах. Из всех них только греки и албанцы относятся к первой категории. Все остальные входят во вторую. Географическое расположение в специфических местных условиях (горный ландшафт, регионально-территориальная разбросанность) сыграли свою роль при создании государств в новое и новейшее время.

 

Отсутствие централизованной государственности в XIX — XX вв., так или иначе, содействовало конфликтогенности в межэтнических взаимоотношениях. Именно процесс образования новых государств обусловил острое формулирование соответствующей иерархии геополитических преференций и национального интереса: объединение в рамках единого «государственного поля» всего этноса; обеспечение государственного образования соответствующими необходимыми географическими условиями (плодородная равнина, выходы вглубь континента, пропорциональная территории государства береговая линия и горные массивы в виде стратегического барьера четко очерченной этнической территории). Особенно явственно это проявилось в направленности этнической и конфессиональной мобилизации общества на реализацию геополитической идеи. Её содержательной частью являлась идеалистическая концепция «великого государства», базирующаяся в той или иной степени на тезисах «национального очага», «объединения нации» и существовании некой «исторической территории», а также необходимости «исторической компенсации» со стороны соседей. Естественным проявлением этноцентристской идеологии территориального построения государства выступала общественно-политическая модель его устройства, не предусматривающая либерального подхода к решению общественно-политических проблем и отличающаяся нестабильностью в силу зависимости от внешних факторов: определения угроз, поиска союзников и выработки внешнеполитического курса.

 

Второй блок проблем, включавший имиджелогический аспект, представлял собой фактор идентификации соответствующих этносов в системе взаимоотношений в рамках региона и на более широком международном поле. Позиционирование себя среди непосредственных соседей или

 

 

353

 

соседей по региону выступило у балканских народов, при всем существующем локальном внутриэтническом разнообразии, в виде нескольких подходов. Во-первых, он предусматривал наличие или отсутствие в соответствующем соседнем государстве близких или родственных этнических меньшинств. Во-вторых, жёстко определялась историческая аналогия, политическая практика прошлого в контексте взаимоотношений внутри региона и вне его. Реверсивный характер восприятия событий международной действительности на региональном и более широком международном уровне так или иначе связывался с наличием дружеских (союзных, близких, родственных) или наоборот враждебных (исторических противников, исторических недругов) за пределами региона. В общей структуре так называемого ″балканского национального вопроса″ гипертрофированная экстраполяция выступила в общественном сознании народов региона в роли видимого прикрытия базового утверждения недопустимости сужения собственного этнического геополитического пространства независимо от того, насколько это соответствовало объективному процессу государственного образования на полуострове. Инициирующим фактором, способствовавшим выходу на первое место представленческих элементов (позиционирование, стереотипы, ревеберации и исторические реверсии), выступал, как правило, сам конфликт, связанный с необходимостью решения внутригосударственных или межгосударственных проблем, а не наоборот. При этом независимо от географического расположения соответствующей балканской страны в самоидентификационном отношении она рассматривалась как «ключевая», имеющая выходы на Запад и Восток, выступая в роли «особого» звена балканской региональной цепи.

 

Иерархия элементов стереотипизированного образа во внутрирегиональном поле распределялось в виде достаточно гибкой системы, определяя существование третьего, так называемого историко-геостратегического блока. Однако все его составные части, сформулированные в виде нескольких тезисов, активно мобилизовывали историческое сознание. Свидетельством этому служили утверждения об исторической угрозе со стороны конкретных народов/государств полуострова, заявления о потенциальной опасности усиления соседей, гиперболизация исторической обоснованности патронирования со стороны внерегиональных сил конкретных стран, и, наконец, тезис «исторически разделенной нации». При этом выдвижение территориальных претензий обосновывалось не только и не столько прежней принадлежностью конкретной территории данному народу/государству, сколько наличием на ней в данный момент (или ранее, до переселения, изгнания и т. д.) родственного национального меньшинства, оторванного от основной части своего этноса в силу историчес-

 

 

354

 

кого факта: существования Османской империи, захватившей данные территории.

 

Эта «блоковость» структуры национального вопроса на Балканах обусловила соответствующие особенности формулирования концепций национального интереса и национальной безопасности стран региона. В первом случае доминирующим было стремление создать замкнутое этно-территориальное государственное пространство, не допускающее никаких разрывов в виде признания факта существования национальных меньшинств и их формальных территориальных прав. Такой подход, даже в случае существования федерально организованных государственных образований, признавал бы только право находиться на данной территории, а автономизация обуславливалась фактом этнического преобладания на ней в данный момент соответствующей этнической группы, но не ее исторического права на данную территорию. Что же касалось общего смысла национальной безопасности, то она рассматривала главной угрозой возможность потери государственной территории в результате объединения усилий национального меньшинства и близкого к нему (или родственного) государствообразующего этноса соседней страны.

 

Реализация двух концепций на протяжении XIX—XX вв. вела к обострению конфликтогенности балканского пространства, превращаясь в целую систему этно-территориальных «вопросов». Как это не парадоксально звучит, но именно решенность «государственного вопроса» в его балканской форме — этноцентрической моделе государственно-территориальной организации вела к нерешенности так называемого национального вопроса в целом. Сам же процесс государственного строительства в условиях этнической дисперсии, внутри- и внерегиональных зависимостей, оказался не законченным. На смену практике территориальных приобретений постепенно приходила практика этно-территориального дробления с перспективой возможного объединения этих территорий с родственными народам в рамках уже существующих государственных образований. В этой связи концепции национального интереса и национальной безопасности начали играть роль сдерживающего фактора для процесса такого объединения.

 

[Previous] [Next]

[Back to Index]