Около болгарской войны

Дневникъ и сорокъ девять любительскихъ фотографій

 

 

Александр Александрович Пиленко

 

Изданіе газеты «Вечернее время»

С.-Петербуръ 1913

Сканове в .pdf формат (12.3 Мб), дело на КГ125

 

 

  1. Софія. 9 октября
  2. По дорогѣ во Старую Загору. 10 октября
  3. Старая Загора. 12 октября
  4. Позднее
  5. Кызылъ-Агачъ. 13 октября
  6. Голямъ-Дербентъ. 14 октября
  7. Татарларъ. 15 октября
  8. Ени-Кіой. 16 октября
  9. Ени-Кіой. 17 октября
10. Айвали. 18 октября
11. Люле-Бургасъ. 19 октября
12. Люле-Бургасъ. 20 октября
13. Люле-Бургасъ. 21 октября
14. Люле-Бургасъ. 22 октября
15. Люле-Бургасъ. 23 октября
16. Чифликъ. 24 октября
17. Чифликъ Овланъ-бей. 25 октября
18. Чорлу. 26 октября
19. Чорлу. 27 октября
20. Дерменъ-Кіой. 28 октября
21. Фенеръ. 29 октября
22. Фенеръ. 30 октября
23. Фенеръ. 30 октября
24. Фенеръ. 1 ноября
25. Фенеръ. 2 ноября
26. Кады-Кіой. 3 ноября
27. Чаталджа. 4 ноября
28. Кады-Кіой. 5 ноября
29. Кады-Кіой. 6 ноября
30. Синекли. 7 ноября
31. Черкезъ-Кіой. 8 ноября
32. Лозенградь. 18 ноября
33. Штабъ 8-й дивизіи. 19 ноября
34. Буюкъ-Измайлы. 20 ноября
35. Мустафа-паша. 21 ноября
36. Софія. 23 ноября

 

 

Въ настоящей брошюрѣ собраны корреспонденціи, напечатанныя мною въ газетѣ «Новое Время» въ октябрѣ и ноябрѣ мѣсяцахъ. Корреспонденціи эти дополнены нѣкоторымъ непоявлявшимся еще въ печати литературнымъ матеріаломъ и небольшимъ количествомъ фотографій, снятыхъ мною во время путешествія.

 

Корреспонденціи мои отличаются отъ того матеріала, который, обыкновенно, даютъ присяжные военные корреспонденты. Для того, чтобы не было недоразумѣній, я постарался обозначить это обстоятельство въ заглавіи книги. Въ повременной прессѣ мнѣ пришлось читать много—подчасъ очень рѣзкихъ и иногда остроумныхъ—нападокъ за тотъ «личный» характеръ, который пріобрѣли мои путевыя замѣтки. Тѣхъ, кто пожелалъ бы узнать, какъ я оправдываюсь передъ критиками,—отсылаю къ тексту брошюры: къ записи,

 

 

4

 

помѣченной «Чифликъ Овланъ-бей, 25-го октября» (стр. 108).

 

Я поѣхалъ на войну съ ярко выраженнымъ болгарофильскимъ настроеніемъ. А вернулся—въ буквальномъ смыслѣ восхищеннымъ болгарскою доблестью, болгарскимъ гостепріимствомъ и совершенно специфическою для этого молодого государства дѣловитостью. Шлю сердечное «спасибо» всѣмъ тѣмъ болгарамъ, съ которыми мнѣ приходилось встрѣчаться. Всѣмъ: и тѣмъ, которыхъ я могъ бы назвать по именамъ, и тѣмъ, которые проходили мимо меня, какъ безыменная масса, никогда не оставлявшая меня предупредительностью и радушіемъ.

 

 

5

 

 

Софія. 9 октября.

 

Вотъ уже четвертый день, что я въ пути,—и до сихъ поръ не могъ записать ни строчки. Рѣшительно не было ни одной минуты свободной. Все я дѣлалъ даже не бѣгомъ, а какъ-то вскачь. Въ редакціи мнѣ дали 24 часа для того, чтобы выѣхать изъ Петербурга. Что это были за сутки! Какое-то лихорадочное, безумное метаніе по магазинамъ, казеннымъ учрежденіямъ, аптекамъ, консульствамъ. Сотни мелочей нужно было удержать въ памяти и приготовить. И все: «сейчасъ». Сшить рейтузы—«шесть часовъ». Новыя очки—«черезъ полчаса». Заграничный паспортъ — «пожалуйста, сейчасъ». Виза— «умоляю васъ». Другая виза—«пошлите за секретаремъ, если онъ ушелъ завтракать». Хина, антипиринъ—горничная поѣхала въ автомобилѣ. Расширить воротъ у кожаной

 

 

6

 

куртки — сейчасъ же, сейчасъ же. И такъ—десятки, десятки, сотни мелкихъ дѣлъ...

 

Голова шла совершенно кругомъ. Въ банкѣ, расписываясь на какой-то бумагѣ въ полученіи чека, приложилъ къ сырой подписи пачку сторублевокъ и, взявъ въ руки пресъ-бюваръ, пошелъ къ кассѣ: хорошо, что клеркъ обратилъ вниманіе на мою ошибку. А тутъ еще прощанія, разспросы, слезы, телефонъ.

 

Войникъ.

 

 

Только оказавшись въ вагонѣ, я началъ понемногу собираться съ мыслями. И первый вопросъ, который всталъ передо мной, былъ:

 

— Зачѣмъ я ѣду?

 

Поѣздка сдѣлалась какъ-то головокружительно быстро. Когда объявили войну, мнѣ вдругъ показалось, что я долженъ ѣхать. Я почти не отдавалъ себѣ отчета: почему? Почему я долженъ ѣхать? Необходимость ѣхать казалась мнѣ такой очевидной,

 

 

7

 

такой ясной, такъ стихійно убѣдительной,—что я ни на минуту даже и не начиналъ ее анализировать. Нужно. Обязательно нужно. Только въ вагонѣ, когда и кодакъ, и бинокль, и сѣдельныя кобуры, и походная аптека, и консервы были на своемъ мѣстѣ,—только въ вагонѣ пришла мнѣ мысль: а почему мнѣ, собственно, нужно ѣхать?

 

Во время кинематографически быстрыхъ, почти судорожныхъ обрывковъ разговоровъ, которые мнѣ пришлось вести въ послѣдніе моменты моего пребыванія въ Петербургѣ, мнѣ пришлось выслушать много непріятныхъ вещей.

 

— Славянскія симпатіи?—сказалъ одинъ дипломатъ: ну еще бы; ѣдете кормить болгарскихъ клоповъ?..

 

— Удивляюсь — сказала одна почтенная дама: для чего вы поѣдете? Вы подумайте только, какая должность военнаго корреспондента. Стоитъ двадцать пушекъ; выстрѣлили онѣ по два раза. Вы должны телеграфировать: «двадцать пушекъ сдѣлали сорокъ выстрѣловъ». Неужели для этого стоитъ изводить себя?

 

— Я всегда говорила, что онъ

 

 

8

 

сумасшедшій — нараспѣвъ тянула tante Marie: бросить молодую жену и трехмѣсячнаго ребенка!..

 

— Съ войны всѣ возвращаются надорванными, неврастениками, съ исчерпанною жизнерадостностью; неужели охота въ сорокъ лѣтъ вести себя на такой конецъ?

 

А знакомый на Невскомъ подошелъ къ дѣлу проще:

 

— Посольское, должно быть, жалованье будетъ отъ «Новаго Времени»?

 

Всѣ ко мнѣ относились или иронически, или съ глумленіемъ. А я самъ, даже сидя въ вагонѣ, не могъ себѣ ясно представить: почему меня такъ властно потянуло на эту войну, именно на эту войну? Вѣдь не тронулся же я съ мѣста во время маньчжурской кампаніи?

 

Ахъ, да! Былъ еще старый, вѣрный другъ. Онъ, кажется, что-то угадалъ. Сидя въ большомъ старомъ кожаномъ креслѣ, съ забинтованной толстой подагрической ногой, онъ все приподнимался, неловко обнималъ меня и шепталъ:

 

— Милый... Да... Самъ бы хотѣлъ... Не могу... Милый, вѣдь никогда, никогда это не повторится... Пятьсотъ лѣтъ исторіи; вся

 

 

9

 

борьба славянства съ германизмомъ; все, все можетъ повернуться... Милый: придутъ они въ Константинополь, скажутъ: «на-те вамъ Царьградъ за Варну»... Скажутъ, они способны на это... Одинъ изъ нихъ говорилъ же мнѣ: «вы пролили за насъ кровь; ни чѣмъ мы съ вами не сквитаемся, покуда сами за васъ свою кровь не прольемъ».

 

И судорожно крестилъ, и все цѣловалъ старческими губами.

 

Запасные

 

 

Есть вещи, которыхъ никакъ нельзя объяснить. И эти вещи — самыя властныя. Почему вы вдругъ полюбили эту женщину, а не ту? И полюбивъ ее, почему готовы отдать именно за нее жизнь? Не можете вы этого объяснить.

 

Почему вы повѣрили именно въ эту войну? Почему вамъ показалось, что именно во время этой войны наяву свершатся самые завѣтные, самые лучшіе ваши сны? Почему васъ вдругъ захватило, и вы всѣмъ

 

 

10

 

существомъ почувствовали, что именно эта война безъ васъ дѣлаться не можетъ?

 

Почетный караулъ царя Фердинанда.

 

 

Я бы могъ дать объясненіе: профессору международнаго права, который такъ часто говоритъ объ ужасахъ войны, надо хоть разъ въ жизни увидѣть эти ужасы на разстояніи пяти шаговъ. Но это не будетъ вѣрно. Это не то. Не совсѣмъ то.

 

Поѣду ужъ такъ: — ничего никому и даже себѣ не объясняя...

 

 

По дорогѣ во Старую Загору. 10 октября.

 

Спѣшка продолжается. Чего я только ни сдѣлалъ въ теченіе тѣхъ шести часовъ, чтò я оставался въ Софіи! Повидалъ управляющаго министерствомъ внутреннихъ дѣлъ и

 

 

11

 

добился того, что онъ телефонировалъ прямо въ Старую Загору о необходимости устроить мнѣ лошадь и повозку для багажа.

 

 

 

Повидался съ Гешовымъ. Сдѣлалъ всѣ формальности по внесенію депозита на телеграммы: теперь у меня на всѣхъ почтовыхъ станціяхъ будутъ принимать телеграммы безъ денегъ.

 

 

12

 

 

 

Устроился съ банкомъ. Досталъ корреспондентскій билетъ, для чего понадобилось сфотографироваться. Купилъ револьверъ, консервовъ. Написалъ нѣсколько срочныхъ писемъ. Вообще, ни одной минуты не стоялъ на мѣстѣ.

 

Всѣ корреспонденты уже выѣхали въ Старую Загору: терять время было нельзя.

 

Я уже пятый день въ пути, а военныхъ впечатлѣній никакихъ нѣтъ. Сейчасъ провезли къ Адріанополю осадное орудіе, все украшенное цвѣтами. Это трогательно. Но вѣдь это же, въ концѣ концовъ, такая мелочь! Мелочь тоже, что всѣ запасные, которыхъ, какъ скотъ, везутъ въ товарныхъ вагонахъ, понатыкали въ петлицы полевыхъ цвѣтовъ: «мы такъ на свадьбу ѣздимъ»—говорятъ они. Мелочь также, что на всѣхъ перекресткахъ собираются кучки простыхъ болгарскихъ мужиковъ и жадно читаютъ газеты и толково обсуждаютъ телеграммы.

 

 

13

 

Все это мелочи. Изъ этого впослѣдствіи сложится большая картина. Сейчасъ приходится только смотрѣть по сторонамъ и настойчиво впитывать въ себя элементы будущихъ умозаключеній;

 

 

 

Съ нами въ поѣздѣ ѣдетъ какой-то молодой человѣкъ, у котораго на верхней губѣ еле пробивается пушокъ. У него на спинѣ надѣтъ ранецъ. Такъ сказать, ранецъ: сшито на живую нитку изъ коленкора, и на плечи надѣты ремешки тоже изъ коленкора. Этотъ ранецъ ни одного дождя выстоять не можетъ. Сзади на немъ написано химическимъ карандашомъ:

 

ХРИСТО: ПЕТКОВЪ РОД: ВЪ ПЛОВДИВЪ

 

Кромѣ ранца у этого молодого человѣка надѣта жестяная фляга. Черезъ другое плечо у него болтается небольшая банка для чернилъ, наполненная свѣтлой жидкостью

 

 

14

 

и тоже приспособленная на лоскуткѣ коленкора. Я старался угадать, что это за банка:—все остальное было ясно. Молодой человѣкъ, очевидно, удравшій изъ родительскаго дома волонтеръ: ранецъ и фляга у него вполнѣ соотвѣтствуютъ его соціальному положенію. Но что изобрѣла его романтическая фантазія въ видѣ банки изъ подъ чернилъ?

 

Три станціи подрядъ ходилъ я вокругъ этого добровольца. И все не рѣшался спросить, боясь, чтобы онъ не замѣтилъ моей ироніи и не обидѣлся. Наконецъ, любопытство взяло верхъ. Я принялъ самый серьезнѣйшій видъ и спросилъ его:

 

— Вы доброволецъ?

 

Онъ съ гордостью отвѣтилъ утвердительно,

 

— Скажите, пожалуйста: а чтò у васъ въ этой банкѣ?

 

— Какъ чтò? — сказалъ онъ съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ обиды. У меня тутъ масло мазать ружье.

 

Ахъ, Майнъ-Ридъ! Майнъ-Ридъ!.. Ружья у него нѣтъ («пушка», по здѣшнему) и, навѣрное, никогда не будетъ. Но масло, для того чтобы мазать эту будущую пушку, онъ

 

 

15

 

уже приспособилъ въ банкѣ изъ подъ чернилъ, повѣшенной на коленкоровой лентѣ черезъ плечо!

 

 

Старая Загора. 12 октября.

 

Вотъ, я и въ главной квартирѣ. Здѣсь мозгъ и душа болгарской арміи. Здѣсь царь Фердинандъ живетъ въ трехъ вагонахъ-салонахъ, поставленныхъ на запасный путь. Главная квартира расположена въ гимназіи. Въ нее сходятся телеграфныя проволоки изъ всѣхъ трехъ дѣйствующихъ армій. У подъѣзда въ гимназію неизмѣнно дежуритъ десятокъ автомобилей, ждущихъ приказаній.

 

Но войны здѣсь нѣтъ. Показывали мнѣ плѣнныхъ, приведенныхъ изъ подъ Адріанополя. Водили меня на торжественный молебенъ; указали мнѣ гдѣ находится военная цензура.

 

У главной квартиры.

 

 

16

 

Все это не война. Такъ себѣ: маленькій болгарскій городишка, съ повѣшенными на главной улицѣ, миніатюрными болгарскими флажками въ честь короля.

 

Вотъ, какія квартиры отводили корреспондентамъ.

 

 

На базарѣ торгуютъ халвой и хлѣбомъ. Сапожники, по турецкому обычаю, сидятъ на столахъ, поджавши ноги и тачаютъ сапоги. Даже комнату отвели мнѣ такую удобную и шикарную, въ домѣ милліонера Златова, что я рѣдко имѣлъ болѣе мягкую постель.

 

 

17

 

Какъ же тутъ писать военныя корреспонденціи? Сегодня въ пять часовъ вечера намъ сообщили оффиціальный бюллетень: «Лозенградъ взятъ». Такъ и сообщили: два слова. Я взялъ извозчика и поѣхалъ на телеграфъ подать депешу. Очередь была длинная. Черезъ полчаса, когда я отходилъ отъ окошка, я увидалъ въ сторонѣ двухъ нѣмецкихъ корреспондентовъ, державшихъ въ рукѣ карту. Одинъ изъ нихъ объяснялъ другому:

 

— Главная аттака была направлена съ высоты 267 по направленію къ юго-юговостоку...

 

И прибавлялъ разныя техническія подробности.

 

Даже на слѣдующій день, въ 12 часовъ дня, какъ мнѣ извѣстно доподлинно, въ главномъ болгарскомъ штабѣ еще не имѣли подробностей о боѣ. Абсолютно никакихъ подробностей. А нѣмецъ не только протелеграфировалъ триста словъ, но даже указалъ «юго-юго-востокъ».

 

Здѣсь вообще корреспонденціи сочиняются наглымъ образомъ. Сидитъ человѣкъ въ комнаткѣ около цензурнаго бюро и строчитъ описаніе того, какъ осаждаютъ Адріанополь. Съ подробностями, съ техническими

 

 

18

 

выраженіями, номерами дивизій и съ описаніями геройскихъ поступковъ. Мнѣ разсказывали впослѣдствіи, что въ самомъ концѣ старо-загорскаго сидѣнія корреспондентовъ, одинъ изъ нихъ совершенно откровенно говорилъ:

 

— Если завтра насъ не пустятъ въ Мустафа-Пашу, то я не могу больше написать ни строчки; моя фантазія окончательно истощилась.

 

Неужели эта участь грозитъ и мнѣ?

 

Но вѣдь не лучше будетъ и въ томъ случаѣ, если я стану обивать пороги главнаго штаба, выпрашивать обрывки донесеній и строчить о томъ, что пожелаютъ мнѣ дать болгары... Писать корреспонденціи можно только о томъ, что самъ видѣлъ и самъ слышалъ. Всякое иное писаніе дребедень.

 

 

Позднее.

 

Въ буквальномъ смыслѣ: здѣсь ничего нельзя узнать. Здѣсь все секреты. Іазговаривалъ съ однимъ военнымъ атташе. Онъ мнѣ—старый пріятель и, конечно, не отказалъ бы въ помощи. Но онъ ничего не знаетъ. Да и какъ онъ можетъ знать? Военные атташе устроены здѣсь великолѣпно. Ихъ расположили

 

 

19

 

въ наилучшихъ домахъ. Кормятъ въ самомъ хорошемъ отелѣ, причемъ государство платитъ за нихъ по 50 франковъ въ день: рестораторъ обѣщалъ «все, кромѣ свѣжей рыбы». Но кормиться надо за общимъ столомъ, въ опредѣленный часъ. Всѣ военные атташе должны все время видѣть другъ друга, для того, чтобы они всѣ знали, что ни для кого не сдѣлано никакихъ исключеній. Никого не выпустили изъ Старой Загоры; никто не видалъ даже хвоста болгарскаго обоза; ни одинъ не имѣетъ права сноситься съ болгарами иначе, какъ черезъ прикомандированныхъ двухъ болгарскихъ «гувернантокъ». Получается какая-то система равнаго для всѣхъ неблагопріятствованія. Интересно знать: о чемъ они доносятъ своимъ правительствамъ?

 

Секретъ. И умно дѣлаютъ. Бывшій предсѣдатель совѣта министровъ Геннадіевъ, наканунѣ войны, два часа говорилъ съ главнокомандующимъ, и Савовъ во всемъ его обманулъ. Геннадіевъ это теперь разсказываетъ съ восторгомъ. Начальники влаковъ (поѣздовъ) послѣ мобилизаціи получали запечатанные конверты и должны были вскрывать ихъ не ранѣе опредѣленной станціи. Третья

 

 

20

 

армія, благодаря этому, цѣликомъ прошла въ такое мѣсто, гдѣ ея абсолютно никто не ожидалъ.

 

Секреты здѣсь берегутъ хорошо.

 

Но это меня не устраиваетъ. Въ Старой Загорѣ можно повѣситься съ тоски. Изрѣдка придетъ что-нибудь важное и тогда надо ждать часами на телеграфѣ: 60-70 человѣкъ подаютъ по 300-500 словъ. Одинъ наивный нѣмецъ хотѣлъ обѣжать хвостъ и встать раньше другихъ къ окошку, крича:

 

— У меня срочная телеграмма, я имѣю право.

 

Взрывъ хохота: у всѣхъ были срочныя...

 

Итакъ, это меня не устраиваетъ. Пошелъ хлопотать.

 

Даневъ устроилъ мнѣ и Немировичу ѣхать впередъ. Подъ великимъ секретомъ: «иначе будетъ бунтъ». Немировичъ рѣшилъ ѣхать въ Мустафа-Пашу. Тогда я избралъ Лозенградъ. Правда, сто двадцать верстъ на лошади. Но зато тамъ самое главное, тамъ идутъ впередъ, тамъ красота натиска. Сборы были недлинные. Двухъ лошадей дало начальство, сѣдло для меня было, денщику достали. Вагонъ? (Надо ѣхать сначала 70 верстъ по желѣзной дорогѣ). «Будетъ».

 

 

21

 

Вечеромъ погрузились. Странно ѣхать въ «своемъ» вагонѣ, безъ огня, ночью. Досталъ два кирпича, зажалъ между ними свѣчку (есть съ собой!) и ужиналъ съ моимъ Санхо-Пансо, Алексѣемъ. Вагонъ послѣ мобилизаціи ни разу не чищенъ. Можете себѣ представить, какъ это все выглядѣло!

 

Въ Ямболь пріѣхали глухой ночью. Городъ за двѣ версты. А выгрузиться нельзя, сходни нѣтъ. Есть грузовой амбаръ съ надлежащимъ возвышеніемъ; но какъ туда довести вагонъ, за версту? Пошелъ къ начальнику и развязно, какъ спрашиваютъ папиросочку, сказалъ:

 

— Дайте-ка мнѣ паровозикъ...

 

Ночевали въ гостиницѣ въ повалку, въ общей комнатѣ.

 

 

Кызылъ-Агачъ. 13 октября.

 

Сегодня раннимъ утромъ выступили мы въ походъ. Странное чувство охватываетъ, когда впервые сядешь на сѣдло и отдашь себѣ отчетъ въ томъ, что связь съ культурнымъ міромъ кончилась и что все необходимое (все: бѣлье, одежду, сапоги, верхнее платье, спальныя принадлежности, аптеку, ѣду, письменныя приспособленія) надо имѣть при себѣ, никогда съ ними не разставаться.

 

 

22

 

Когда отдашь себѣ отчетъ въ томъ, что ни на кого и на ни что нельзя разсчитывать: есть чайникъ—будетъ чай: нѣтъ чайника—ѣшь всухомятку.

 

Садясь на лошадей около ямбольской гостиницы, мы съ Алексѣемъ скинули шапки и перекрестились... По толпѣ пронеслось:

 

— Кръстется, кръстется...

 

И всѣ скинули шапки.

 

«Цариградскии булеваръ» въ Ямболѣ полонъ рытвинъ въ полроста человѣка; ходятъ свиньи, лежатъ овцы. А тутъ же на стѣнѣ большое объявленіе:

 

«Рентгеновъ институтъ «Хаджи Господинъ Славовъ.

 

Имамъ машина съ която се виждатъ вътрѣшности на човѣшкото тѣло, както: бъбрецитѣ и др.».

 

Какой контрастъ!

 

Кстати. Нашъ «хотелъ» назывался «Старая и Новая Америка».

 

Ѣхали до Кызылъ-Агача долго. Дорогой все тянутся раненые. И всѣ—въ руку: правую, лѣвую. Можно подумать, что Турки спеціально цѣлятъ въ руки. Но объясняется

 

 

23

 

конечно иначе: тѣ, кто раненъ въ руку, можетъ брести домой самостоятельно. А остальные... Страшно подумать... Нѣкоторыя войсковыя части такъ «бързо» рвались впередъ, что оставили санитаровъ не за двадцать верстъ, какъ полагается, а за сто и болѣе. Что-то насъ ждетъ впереди?..

 

Конца у этого обоза нѣть.

 

 

Раненыхъ въ руку встрѣтили здѣсь человѣкъ 200. По этому числу господа статистики могутъ высчитать, сколько было — остальныхъ. Я не берусь.

 

 

24

 

Обгоняемъ обозъ. Арбъ 100. На каждой написано «избухвательно». Чтò это такое? Спрашиваютъ одного: молчитъ. Другой говоритъ неясно:

 

— То може бухъ.

 

Онъ думаетъ, что «бухъ» это порусски.

 

Офицеръ, думалъ, думалъ, и сказалъ:

 

— Explosif.

 

Послѣ этого стараешься ѣхать поодаль. Смѣшно: если это бухнетъ, такъ на 3 версты кругомъ ничего не останется живого.

 

 

 

На привалѣ. Сидятъ войники и раненые около колодца. Присаживаемся. Вынимаемъ вареныя яйца (хорошо, что они въ наволочкѣ: хоть крошки можно подобрать; а то подумайте: везти яйца въ мѣшкѣ на спинѣ, рысью). Угощаемъ. Разговариваютъ между собой весело. Одинъ молодой солдатъ, раненый въ голову, разсказывалъ что-то весьма интересное. Разсказывалъ длинно и, повидимому,

 

 

25

 

очень толково, поясняя жестами и даже изображая что-то изъ палочекъ на землѣ. Окружающіе слушали его съ величайшимъ напряженнымъ вниманіемъ. По всему было видно, что разсказывающій пережилъ цѣлый рядъ серьезныхъ, можетъ быть, трагическихъ моментовъ, ярко запечатлѣвшихся въ его памяти. Никогда я такъ не жалѣлъ раньше, что не понимаю даннаго языка. Я инстинктивно чувствовалъ, что, записавъ—дословно—разсказъ солдата, я получилъ бы живой кусокъ дѣйствительности, прямо и непосредственно выхваченный изъ боя. Доведя разсказъ до высшей степени напряженія, солдатикъ мастерски измѣнилъ тонъ, взмахнулъ рукой:—всѣ болгары покатились со смѣху; да такъ, что одинъ изъ нихъ даже валялся по землѣ и держался за животъ.

 

Это окончательно меня раздразнило. Я сталъ просить, чтобы мнѣ перевели. Одинъ старый (почти всѣ старые умѣютъ говорить по русски; а молодые никто; жалко; это есть симптомъ, почти что политическій) началъ мнѣ переводить. Но у него ничего не выходило. Можно было понять, что турки производили около Одрина вылазку и что болгарскій капитанъ отдалъ двумъ

 

 

26

 

эскадронамъ какое-то очень хитрое приказаніе. Эскадроны тогда пошли направо... Переводчикъ запутался, началъ жестикулировать, сконфузился, умолкъ. Я попробовалъ другимъ путемъ добиться своего. Изъ сосѣдней кучки раненыхъ привели другого переводчика, который, дѣйствительно, хорошо говорилъ по русски. Опять бѣда! Солдату пришлось сызнова повторять свой разсказъ. Но второй переводчикъ былъ, на несчастіе, унтеръ-офицеръ. Даже не понимая словъ, я замѣтилъ, что солдатикъ уже не разсказываетъ, а докладываетъ. Краски пропали, движенія больше не чувствовалось: подчиненый что-то старался объяснить начальству. Унтеръ-офицеръ выслушалъ — никто больше не смѣялся...— пожалъ плечами и устало сказалъ:

 

— Онъ разсказываетъ, какъ турки бѣгали.

 

И все. Пропала корреспонденція!..

 

 

 

27

 

До чего быстро соскакиваетъ съ человѣка наивность, когда онъ станетъ лицомъ къ лицу съ войной!

 

Выѣзжая изъ Старой Загоры, я попросилъ начальника главнаго штаба указать мнѣ наиболѣе удобный маршрутъ. Онъ написалъ мнѣ на клочкѣ бумаги: Ямболъ—Кызылъ-Агачъ—Голямъ-Дербентъ—Татарларъ—Енидже — Лозенградъ. Итого, сто двадцать верстъ. Я, съ видомъ знатока, спросилъ:

 

— Какъ вы думаете, генералъ? Вѣдь въ одинъ переходъ, пожалуй, это будетъ трудно сдѣлать?

 

— Да, не совѣтую... Лучше раздѣлите пополамъ.

 

Соотвѣтственно этому, мною намѣченъ былъ, какъ конечный пунктъ перваго перехода, Татарларъ (70 верстъ). Тридцать девять верстъ до Кызылъ-Агача сдѣлаемъ, молъ, къ двумъ часамъ; позавтракаемъ — и дальше; къ вечеру доберемся.

 

А въ дѣйствительности!.. На пятой верстѣ я уже усталъ; на десятой верстѣ сталъ спрашивать проходящихъ о названіяхъ встрѣчныхъ селъ, полагая, что моя карта вретъ и что мы сдѣлали не менѣе 25 верстъ. На восемнадцатой верстѣ я уже больше ѣхать

 

 

28

 

не могъ и сдѣлалъ привалъ часа на полтора. Послѣ привала, на двадцать пятой верстѣ сталъ пить коньякъ, потому что силъ больше не хватало. На тридцатой верстѣ сталъ считать телеграфные столбы: ихъ приходится шестнадцать на одинъ километръ, а проѣхать только одинъ было для меня уже великой мукой. На тридцать пятой верстѣ въ бинокль увидѣлъ Кызылъ-Агачъ; разстояніе до него показалось мнѣ такимъ колоссальнымъ, что я совершенно упалъ духомъ: лучше лечь и спать тутъ же у дороги, чѣмъ проѣхать «все это» разстояніе.

 

Когда городской житель думаетъ, что онъ вымоталъ изъ себя послѣднія физическія силы, это совсѣмъ невѣрно. Война научила меня простой истинѣ: въ каждомъ изъ насъ есть запасъ энергіи, котораго мы совсѣмъ не подозрѣваемъ. Намъ кажется, что мы не можемъ сдѣлать чего нибудь, а оказывается, что мы можемъ. Нужно только, чтобы подстегивала необходимость. Вамъ кажется, что если вы не спали цѣлую ночь, то вы не можете пробыть на ногахъ и работать еще цѣлыя сутки. А оказывается что вы можете. Если вы прошли тридцать верстъ пѣшкомъ, и у васъ натерта нога до крови,

 

 

29

 

то вамъ кажется, что вы не можете больше идти. А въ дѣйствительности вы можете. Вы можете пройти еще тридцать верстъ и, можетъ быть, сорокъ верстъ. Въ концѣ такой прогулки нога у васъ, навѣрно, будетъ натерта до кости. Но сорокъ верстъ вы всетаки сдѣлаете. Нужно только, чтобы была необходимость.

 

*

 

При въѣздѣ въ Кызылъ-Агачъ (впослѣдствіи я узналъ, что такъ полагается въ каждой деревнѣ), приблизительно за версту до перваго зданія, насъ встрѣтила невѣроятная, нечеловѣческая грязь. Въ это мѣсиво лошадь проваливалась выше колѣнъ. Временами получалось такое впечатлѣніе, что она сядетъ на заднія ноги и не будетъ въ состояніи выкарабкаться. Кстати: болгары, какъ практическій народъ, уже нашли выходъ. По дорогѣ проѣхать нельзя: поэтому нагнано человѣкъ двѣсти рабочихъ, и вдоль домовъ спѣшно устраиваютъ шоссе изъ невѣдомо откуда привезенныхъ крупныхъ булыжниковъ. Молодцы!

 

Кто-то указалъ намъ «гостиницу». Добрались до нея въ полутемнотѣ; кропилъ дождь. Внутрь, оказывается, не пускаютъ.

 

 

30

 

Сіе надо понимать буквально: для того, чтобы даромъ не надоѣдали разспросами корчмарю,—входная дверь заперта на ключъ. Въ окно видны тѣсно набитыя человѣческія спины; изъ форточки идетъ паръ. А стучаться не стоитъ: все равно не пустятъ. Я окончательно упалъ духомъ; сѣлъ на завалинкѣ и чуть не заплакалъ. Идетъ подпоручикъ. Я подозвалъ его и говорю:

 

— Я такой-то; «Новое Время»; ѣду въ дѣйствующую армію; профессоръ, а не кавалеристъ; разбитъ, даже идти не могу. Помогите.

 

Черезъ полчаса онъ устроилъ ночлегъ у коменданта и даже арбу, чтобы довезти меня туда. Фамилію отказался сказать.

 

Ночь провелъ я у коменданта; въ одной комнатѣ спали: онъ, я и Алексѣй.

 

Каждый часъ приносили военныя телеграммы; и пока вѣстовой ждалъ у дверей отвѣта, собака заливалась, какъ безумная. Не веселая была ночь, спалъ въ общей сложности часа четыре, никакъ не больше.

 

Но по утру комендантъ устроилъ все: лошадей, повозку для багажа, провожатыхъ верхомъ. Лично довелъ до границы города. Гайда!

 

 

31

 

Корреспондентскій обозъ.

 

 

Голямъ-Дербентъ. 14 октября.

 

Тяжело было сегодня ѣхать! Грязь невылазная; все идутъ обозы, волы. Размѣсили, разжижили всю дорогу; лошади буквально тонутъ. Пара бѣленькихъ мохнатыхъ лошадокъ, которыя запряжены въ телѣгу для моего багажа, оказалась неподкованной. На всякомъ пригоркѣ скребутъ, скребутъ ногами, скользятъ,—а вывезти не могутъ. Проходили какіе-то два крестьянина; попросилъ ихъ помочь. Они съ великой охотой, надсаживаясь, вывезли телѣгу наверхъ. Далъ имъ франкъ. Повидимому,— слишкомъ много. Или, можетъ быть, даже и въ этомъ надо видѣть вліяніе русскихъ симпатій. Я думалъ, что далъ имъ франкъ за одинъ пригорокъ. А они сочли своимъ долгомъ

 

 

32

 

бѣжать за моей телѣгой остальныя двѣнадцать верстъ перехода (гдѣ лошади рысью, тамъ и они рысью) и толкать каруццу при каждой новой лужѣ, на каждомъ новомъ пригоркѣ.

 

Идутъ какіе-то велосипедисты, несутъ машины на спинѣ. Ихъ, видите ли, посылаютъ съ письмами: сегодня 35 верстъ въ одну сторону, а завтра обратно. И такъ безъ перерыва. Одинъ доброволецъ, въ штатскомъ. Подумалъ я: вотъ, голубчикъ, съ какимъ энтузіазмомъ ты шелъ на войну, ища подвиговъ и красоты; долго ли хватитъ у тебя энтузіазма на такую работу? Дали тебѣ письма—вези. Привезешь: выругаютъ, зачѣмъ опоздалъ. Сломаешь по дорогѣ машину, застрянешь на полдня лишнихъ — выругаютъ вдвое и посадятъ подъ арестъ. Арестную комнату, съ кускомъ хлѣба и съ кружкой воды, ты будешь считать въ высшей степени пріятнымъ мѣстопребываніемъ, потому что во время ареста у тебя хоть немного подживутъ ссадины, натертыя неудобнымъ велосипедомъ. Отсидишь арестъ, опять заставятъ ѣздить тридцать пять верстъ впередъ сегодня, да тридцать пять верстъ назадъ завтра. На одномъ изъ перегоновъ

 

 

33

 

упадешь въ лужу, простудишься, заболѣешь, помрешь. Никто спасибо не скажетъ. Еще дуракомъ назовутъ: взялся не за свое дѣло...

 

Другой велосипедистъ военный. Рожа небритая, вся въ грязи, только глаза видны. Сталъ его что-то спрашивать, ломая болгарскій языкъ. А онъ мнѣ:

 

— Peut être vous pouvez parlel français?

 

И пошелъ... лучше меня самого. Въ Парижѣ учился, докторъ правъ. На прощанье сказалъ:

 

— Я по-нѣмецки еще лучше умѣю.

 

Тутъ, вообще, все неожиданности. Ѣдетъ полевая больница на арбахъ: повозку перевернуло на косогорѣ. Кричатъ, стараются. Одинъ, высокій, болѣе всѣхъ поднимаетъ; санитарный майоръ, какъ потомъ оказалось. А еще потомъ оказалось, что онъ—бывшій товарищъ предсѣдателя народнаго собранія, Момчиловъ.

 

На ночевку пріѣхали поздно. О насъ была дана впередъ телеграмма, такъ что насъ встрѣтили офицеры шикарно. Была вареная индюшка и фасоль съ краснымъ перцемъ. На девять человѣкъ—три ложки. Полковникъ разсказалъ по этому поводу анекдотъ. Пять голодныхъ болгарскихъ пастуховъ ѣли изъ

 

 

34

 

котла одной ложкой. Ложка такъ быстро ходила вокругъ, что когда пришелъ волкъ, то никто не могъ крикнуть «га!»: всѣ рты были полны.

 

А національныя противорѣчія всетаки сказываются. Добрый и добродушный былъ полковникъ. Но когда рѣчь шла о грекахъ и о греческихъ побѣдахъ, онъ не выдержалъ.

 

— «Побѣды»—замѣтилъ онъ не безъ злобности: съ преподобными самъ преподобный будешь.

 

Недаромъ греки и болгары тридцать лѣтъ рѣзали другъ друга въ Македоніи. Венизелосъ, можетъ быть, имѣетъ семь пядей во лбу: но въ полгода устранить всю многолѣтнюю вражду и онъ, конечно, не могъ. Поэтому полковникъ имѣлъ у своихъ подчиненныхъ большой успѣхъ. Такъ раскатисто смѣялись, что онъ еще два раза повторилъ свою сентенцію.

 

— Съ преподобными самъ преподобнымъ будешь... Ха-ха-ха!.. Съ преподобными самъ преподобный будешь...

 

Здѣсь, очевидно, всѣ считаютъ, что преподобными могутъ быть только болгары и что греческія побѣды могутъ быть только отраженіемъ тѣхъ, которыя будутъ одержаны

 

 

36

 

славянскими войсками. Война 1897 года еще у всѣхъ на памяти.

 

Полковникъ вывелъ меня на крыльцо, еще разъ засмѣялся и еще разъ повторилъ сентенцію о преподобныхъ.

 

Добрый полковникъ! Анекдоты у него были не хитрые. Но зато посмотрѣли бы вы, съ какою энергіею велъ онъ свое интендантское дѣло. Тутъ же у него обжигали кирпичи, тутъ же на землѣ клали хлѣбопекарныя печи. А изъ нихъ—въ трехъ уже пекли хлѣбъ. Да какой хлѣбъ: ровный, вкусный, плотный, пропеченный! У Филиппова такого не бываетъ. Право, было бы хорошо, если бы во всѣхъ арміяхъ интенданты были столь же немудреными, но и столь же добросовѣстными людьми, какъ мой Голямъ-Дербентскій пріятель.

 

Спали въ горницѣ у болгарина, шесть квадратныхъ аршинъ. На двери написано мѣломъ:

 

«Артиллерийское управление».

 

Потомъ зачеркнуто и написано:

 

«1 офиц. и 1/2 рота».

 

Въ этомъ селѣ, недѣлю назадъ, была главная квартира арміи; на шести квадратныхъ аршинахъ помѣщалось все артиллерійское

 

 

36

 

управленіе. Потомъ главная квартира ушла, пришелъ эшелонъ и на тѣхъ же шестиквадратныхъ аршинахъ помѣстили одного офицера и полъ роты. Какъ помѣстили это уже болгарскій секретъ.

 

*

 

Утромъ передъ отъѣздомъ привели ко мнѣ первоисточникъ: участника боя при Гечкенли. Въ крошечной моей комнаткѣ набилось человѣкъ пятнадцать офицеровъ, и всѣ съ нескрываемымъ восторгомъ слушали разсказъ молодого героя, помогая ему каждый разъ, какъ онъ затруднился въ русскихъ выраженіяхъ.

 

У поручика былъ какой-то странный, нездѣшній видъ: впослѣдствіи я замѣтилъ, что этотъ видъ (точно смотритъ куда то и слушаетъ что то) есть у всѣхъ, пережившихъ бой и обстрѣлъ. Видимо волнуясь, онъ разсказывалъ мнѣ:

 

— Въ день объявленія войны телеграмма пришла къ намъ въ семь съ половиной утра. Когда она была сообщена войскамъ, раздалось стихійное «ура». Почти въ тотъ же моментъ турки начали обстрѣливать нашъ пограничный постъ, гдѣ было всего шесть

 

 

37

 

солдатъ. Мы двинулись, причемъ солдаты проявляли большое нетерпѣніе; ихъ приходилось удерживать. Противъ насъ были двѣ батареи, нѣсколько эскадроновъ и четыре митральезы. Первымъ перешелъ границу старый офицеръ, который теперь уже убитъ. Тотчасъ же стали встрѣчаться турецкія части. Наши солдаты почти не желаютъ стрѣлять, а все стараются идти «на ножъ», то есть въ штыки, безъ выстрѣла. Турки этого не выдерживаютъ. Одни бѣгутъ въ безпорядкѣ, другіе сдаются, причемъ бросаютъ патронную сумку на землю, падаютъ на колѣни и держатъ ружье дуломъ къ себѣ, прикладомъ къ врагу. Нѣкоторые впрочемъ сражаются храбро. Одинъ офицеръ былъ раненъ въ ногу, упалъ, но продолжалъ стрѣлять изъ револьвера, убилъ двухъ болгарскихъ солдатъ; потомъ онъ былъ поднятъ на воздухъ десяткомъ штыковъ, какъ капитанъ Горталовъ въ русско-турецкую войну. Главный бой произошелъ девятаго октября у деревни Гечкенли, по дорогѣ къ Адріанополю. Турки выставили восемнадцать гаубицъ на позиціи и двѣнадцать— на поперечной высотѣ, для перекрестнаго огня. Огонь былъ очень сильный, особенно

 

 

38

 

 

 

когда начала стрѣлять пѣхота. Солдаты вели себя удивительно. Они доползли на тысячу метровъ; тогда вдругъ заиграли гимнъ «Шуми Марица» и вся колона бросилась «на ножъ». Турки сначала стрѣляли,

 

 

39

 

но когда болгары оказались на разстояніи ста метровъ, дрогнули и побѣжали, оставивъ десять орудій. Одинъ болгарскій батальонъ потерялъ всѣхъ офицеровъ, но солдаты продолжали идти въ атаку. Были болгарскіе солдаты которые, раненые въ руку и грудь въ пяти мѣстахъ, продолжали наступать съ товарищами. Ротный командиръ былъ въ самомъ жаркомъ огнѣ, но ни разу не наклонилъ головы. Смотрѣлъ въ бинокль и давалъ приказанія. Одинъ солдатъ заблудился, попалъ къ туркамъ. Они отрѣзали ему ухо, ударили дважды въ бедро кинжаломъ—онъ притворился мертвымъ, потомъ поползъ и принесъ шинель обратно. Теперь онъ поправляется.

 

— А вы что дѣлали во время боя?

 

— Я? ничего... Шелъ съ солдатами.

 

Когда поручикъ вышелъ изъ комнаты, одинъ изъ офицеровъ наклонился ко мнѣ и проговорилъ:

 

— Этотъ поручикъ—герой! Онъ раненъ въ голову шрапнелью. Спина сильно контужена. Несмотря на это онъ не только остался въ бою, но еще первымъ вскочилъ на турецкую баттарею...

 

*

 

 

40

 

Татарларъ. 15 октября.

 

Въ Голямъ-Дербентѣ всѣ говорили, что въ Татарларѣ я найду штабъ первой арміи. Я гналъ во всю, стараясь пріѣхать въ Татарларъ къ обѣду. Но болгары маршируютъ впередъ, какъ сумасшедшіе, Въ Татарларѣ никакого штаба уже не оказалось: мнѣ предложили отыскивать его въ селѣ Ени-кіой; это составляетъ еще шестьдесятъ верстъ, т. е. невозможную задачу для даннаго дня.

 

Къ счастью, въ Татарларѣ я встрѣтился съ компаніей отсталыхъ. Въ числѣ ихъ былъ бывшій предсѣдатель совѣта министровъ, Н. Геннадіевъ, поранившій себѣ ногу при паденіи ночью и потому отлеживавшійся въ Татарларѣ. Съ Геннадіевымъ я былъ знакомъ раньше; онъ даже обѣдалъ у меня разъ въ Петербургѣ, лѣтъ шесть назадъ. Мы встрѣтились съ нимъ какъ старые друзья; съ этого момента онъ взялъ меня подъ свое покровительство: всѣми удобствами, какія выпали на мою долю въ дальнѣйшемъ походѣ, я всецѣло обязанъ этому милому, умному, тактичному человѣку. Я никогда не буду въ состояніи достаточно отблагодарить его за ту радушную заботливость, съ которой относился ко мнѣ этотъ заядлый стамбуловистъ-русофобъ.

 

 

41

 

Запасный рядовой, бывшій предсѣдатель совѣта министровъ Н. Геннадіевъ; запасный санитаръ, бывшій товарищъ предсѣдателя народнаго собранія Момчиловъ.

 

 

Здѣсь вообще всѣ обходятся со мной удивительно. Для «Новаго Времени» въ Болгаріи

 

 

42

 

все возможно. И вотъ, чтo интересно. Я понимаю, что министръ внутреннихъ дѣлъ Д. Христовъ (interim) для того, чтобы устроить мнѣ коня, добивался, не сходя съ мѣста больше полчаса, прямого телефоннаго соединенія со Старой Загорой (велика штука, подумаешь, лошадь для корреспондента,—а вѣдь телефонъ съ главной квартирой въ военное время одинъ!). Министру, можетъ быть, важно сдѣлать любезность корреспонденту большой русской газеты... Я понимаю (но уже труднѣе), что, по тѣмъ же соображеніямъ, министръ-президентъ Гешовъ, когда я пришелъ къ нему съ визитомъ, прервалъ министерскій совѣтъ, въ которомъ онъ предсѣдательствовалъ, и, выйдя, сказалъ:

 

— Я пришелъ извиниться, что не могу васъ принять; такъ какъ вы уѣзжаете завтра рано утромъ, то простимся сейчасъ. Въ добрый часъ!..

 

Скептики и въ этомъ могутъ увидѣть не просто вѣжливость и порывъ, а расчетъ. Тогда я бы предложилъ этимъ скептикамъ подумать о слѣдующемъ случаѣ.

 

Русскій банкъ въ Петербургѣ (не буду его называть) выдалъ мнѣ чекъ на Софію, на «Балканска Банка», При этомъ мнѣ говорили:

 

 

43

 

— Мы ни за что не ручаемся.

 

И взяли расписку, что я не буду имѣть претензій, если Болгары затянутъ выдачу денегъ.

 

Въ Софіи же вышло вотъ чтò. Увѣдомленіе о чекѣ запоздало. Болгаринъ сказалъ:

 

— Это ничего. Теперь военное время. Мы сейчасъ провѣримъ подписи и уплатимъ.

 

Черезъ четверть часа онъ пришелъ и, очень сконфуженный, сказалъ:

 

— Въ присланныхъ намъ циркулярахъ банка этихъ подписей нѣтъ.

 

Онъ далъ мнѣ два десятка циркуляровъ съ подписями. Черезъ полчаса внимательной работы я убѣдился, что одной подписи въ циркулярахъ не было совсѣмъ; другая была. Была—по моему. Она была въ циркулярѣ большая и красивая, а на чекѣ— въ видѣ первыхъ трехъ буквъ, небрежно нацарапанныхъ. У меня было убѣжденіе, что подпись та; но доказать это было невозможно.

 

Итакъ, самъ петербургскій банкъ ставилъ меня въ безвыходное положеніе. Дали чекъ, по которому софійскій банкъ юридически не могъ платить. А выѣзжать надо. Клеркъ пошелъ, посовѣтовался съ директоромъ, и

 

 

44

 

черезъ пять минутъ 10,000 франковъ были уплачены. Клеркъ сказалъ:

 

— Мы платимъ изъ патріотизма.

 

Онъ былъ правъ. Изъ бухгалтеріи заплатить было немыслимо.

 

Какъ вы—вотъ это объясните?

 

А если бы мнѣ не заплатили, я бы потерялъ три драгоцѣннѣйшихъ дня.

 

 

Ени-Кіой. 16 октября.

 

Сегодня мы перешли границу и вступили на турецкую территорію. Разница сразу замѣтна. Насколько въ Болгаріи почти вся земля обработана, настолько въ Турціи поразительно количество втуне лежащихъ богатѣйшихъ участковъ. Чернозему я здѣсь проѣзжалъ сотни тысячъ десятинъ: и все лежитъ безъ пользы. Я еще не видалъ турецкихъ жестокостей, турецкаго дурного управленія. Но эта земля, брошенная какъ ненужная ветошка, является болѣе краснорѣчивою, чѣмъ всѣ иные факты: въ культурной странѣ этого не увидишь. Очевидно, есть какія-то важныя причины, если никто не рискуетъ работать.

 

Первый день по Турціи ѣхать было чудесно. Къ сѣдлу я привыкъ, лошадь прекрасная и очень спокойная.

 

 

45

 

Кстати. Я странствую уже третью недѣлю въ качествѣ военнаго корреспондента. А военнаго еще ни одного слова не вышло изъподъ моего пера. Чтò я могу подѣлать?

 

 

 

Какъ вижу,—такъ и пишу. Да я вовсе и не военный. Я просто русскій типъ, поѣхавшій за болгарскими войсками вслѣдъ. У меня и мысли всѣ штатскія. «Письма русскаго путешественника» было бы правильнѣе... Ну, все равно... Военные меня вѣдь читать не будутъ.

 

 

46

 

Ѣхать было чудесно. Представьте себѣ англійскаго эсквайра, который всталъ еще со звѣздами, вымылся на чистомъ воздухѣ около заиндевѣлаго колодца, съѣлъ три вареныхъ яйца и коробку сардинъ съ горячимъ чаемъ, выкурилъ папироску, сѣлъ на красиво осѣдланнаго коня, и поѣхалъ съ берейторомъ на утреннюю прогулку. Восходящее солнце такъ ласково золотитъ безконечные холмы, залитые желтѣющими отъ осенняго вѣтра дубками. А быстро растворяющаяся въ опаловомъ утреннемъ небѣ луна — прекрасна.

 

А то и куру зарѣжутъ...

 

 

Хорошая прогулка—и больше ничего. Двадцать километровъ. Завтракъ. Сварятъ чаю. Сыръ, хлѣбъ, лукъ. А то и куру зарѣжутъ и тутъ же на дворѣ ощиплютъ... Пикникъ.

 

Пока нѣтъ дождя, лучшей прогулки выдумать нельзя. Карта на лукѣ: впередъ,

 

 

47

 

впередъ. У меня вообще всѣ задатки вагабунда. Знаете Lumpazzi Vagabundus?

 

Ночи тяжелы. Спалъ я и въ амбарахъ безъ оконъ. Спалъ и въ очень богатыхъ комнатахъ, гдѣ земляной полъ покрытъ циновками и гдѣ въ углу сложено до двухъ дюжинъ ковровъ: бери, сколько хочешь. Но печей нѣтъ нигдѣ. Въ лучшемъ случаѣ большой костеръ складывается у одной изъ стѣнъ, и дымъ идетъ вверхъ. Пока костеръ горитъ, холодно только съ одной стороны: съ той, откуда изъ двери тянетъ наружный воздухъ. А когда вспыхнетъ послѣдній огонекъ и комната погрузится въ тьму (первый актъ «Валькиріи»!), тогда безжалостный, кусающій холодъ лѣзетъ со всѣхъ сторонъ и давитъ, гнететъ. Я разъ попробовалъ раздѣться—на слѣдующій день не могъ повернуть шеи отъ ревматическихъ болей. На вторую ночь остался съ открытой головой—безуміе: часть головного покрова отмерзла и распухла; какъ то еще вылечу? Теперь снимаю только сапоги. Наваливаю на себя пальто и бурку: съ головой подъ нее! дыши, чѣмъ можешь! Да и такъ холодно. Утромъ вскакиваешь съ ощущеніемъ озноба во всѣмъ тѣлѣ. Если бы въ полдень не

 

 

48

 

отходили на яркомъ солнцѣ, было бы очень, очень тяжело.

 

За то (ура!) на завтракъ намъ дали бутылку пива съ надписью:

 

Brasserie Bomonti

Sociéte anonyme

Constantinople.

 

Зто пиво взято послѣ боя въ Лозенградѣ въ казино турецкихъ офицеровъ. Даже въ Мюнхенѣ я не пивалъ такого вкуснаго. Ура! Остальной завтракъ былъ по здѣшнему. Колбаса съ перцемъ. Огурцы съ перцемъ. Рубленая капуста съ перцемъ. На закуску перецъ (красный!) въ маслѣ. Хорошо тутъ кушаютъ. Два часа не могъ рта закрыть. Но все отъ чистаго сердца. Всѣмъ, до послѣдняго свинаря, приходится жать руку, когда узѣжаешь. Денегъ не берутъ. Вѣрнѣе: хозяинъ дома не беретъ и очень обижается, если предложишь. Но его жена послѣ этого беретъ.

 

*

 

Въ самое Ени-Кіой пріѣхали очень поздно; переходъ былъ длинный. Уже съ шести часовъ вечера слышали мы орудійные залпы. Съ каждымъ десяткомъ километровъ они становились все яснѣе и яснѣе. Шестнадцатое

 

 

49

 

октября: вѣдь это, какъ оказалось впослѣдствіи, былъ самый разгаръ Люле-Бургасскаго пятидневнаго боя.

 

Эге! Вотъ она, наконецъ, война! Странное чувство какого-то остраго, болѣзненаго любопытства стало меня охватывать. Нервы напряжены, какъ скрипичная струна; все время внутренне дрожишь: но, право, не отъ страха;—отъ ожиданія что, вотъ-вотъ, каждую минуту предъ тобой можетъ развернуться стихійное, колоссальное, потрясающее. Рвешься впередъ, чтобы поскорѣй избавиться отъ монотонности полуобработанныхъ полей, отъ надоѣвшей унылой грязи:— чтобы встать лицомъ къ лицу съ Войной.

 

Въ Ени-Кіой мы пріѣхали часовъ въ девять вечера. Село было полно военныхъ, арбъ, лошадей. Какіе-то офицеры толпились на улицѣ передъ небольшимъ краснымъ фонаремъ и вполголоса разговаривали. Геннадіевъ сказалъ мнѣ:

 

— Пойдемте, я васъ представлю Кутинчеву.

 

Мы вошли въ какую-то лавку, вродѣ бакалейной. Въ самой лавкѣ на скамеечкѣ сидѣлъ, съежившись, задумчивый старый грекъ. Черезъ дверь было видно, что задняя

 

 

50

 

комната освѣщена болѣе ярко; въ ней слышался громкій болгарскій разговоръ, котораго я не могъ понять. Геннадіевъ прошелъ туда безъ доклада; когда шире открыли дверь, я увидалъ склоненную надъ картою сѣдую характерную голову командующаго первой арміей. Минутъ черезъ пять Геннадіевъ вернулся и сказалъ:

 

— Генералъ очень хочетъ познакомиться съ вами. Но сейчасъ онъ занятъ. Онъ проситъ васъ отложить визитъ до завтра.

 

— Бой?

 

— Да, у Люле-Бургаса бой въ полномъ разгарѣ. Вы понимаете, что командующій арміей весь поглощенъ своей задачей.

 

— Какой же можетъ быть разговоръ?..

 

Меня провели въ третью небольшую комнатку. Тамъ сидѣлъ молодой адъютантъ и на большой картѣ раскладывалъ, руководясь какой-то бумажкой, небольшія деревянныя игрушки краснаго и синяго цвѣта.

 

— Вотъ это турецкіе полки—сказалъ онъ: а это изображаетъ наши дивизіи. Въ ящикѣ у него были даже крошечныя позолоченыя пушки. Онъ и ихъ размѣщалъ немного позади дивизій.

 

— Ну, а какже бой идетъ?

 

 

51

 

— Э, не знамъ.

 

Только впослѣдствіи я, по горькому опыту, убѣдился, что получить какія бы то ни было свѣдѣнія отъ субалтерновъ въ Болгаріи невозможно.

 

Да, кромѣ того, я думаю, что штабъ арміи, находящійся за сорокъ верстъ отъ боевой линіи, дѣйствительно, ничего не знаетъ. Приходятъ обрывочныя телеграммы отъ начальниковъ отдѣльныхъ частей: но кто можетъ поручиться, что какой нибудь важный пунктъ уже не занятъ наступающими турками и что именно съ этого важнаго пункта телеграмма не доставлена;—потому ли, что посланнаго убили, или потому, что испортился телеграфный проводъ?

 

Такъ ли легко узнать, что именно происходитъ на пятидесяти верстахъ боевого фронта? Такъ ли легко, вообще, понять и описать титаническое явленіе, называемое современнымъ боемъ?

 

 

Ени-Кіой. 17 октября.

 

Люле-Бургасъ, Люле-Бургасъ. Здѣсь только въ этомъ и говорятъ. Три Болгарина пришли къ намъ въ гости; сейчасъ же разложили карты; кто обзавелся—трехверстную, другіе—шестиверстную, а то, такъ и просто

 

 

52

 

маленькую нѣмецкую, по которой ровно ничего не найдешь. Куда пойдетъ «наша» армія? Какъ ей помогутъ? Въ чемъ заключаются главныя трудности?

 

Всѣ чувствуютъ громадную важность момента.

 

— Это—второе Коссово сраженіе.

 

— И послѣднее.

 

Давай Богъ! А пока— неизвѣстность. Люле-Бургасъ, кажется, переходитъ изъ рукъ въ руки.

 

Мы не вытерпѣли. Послѣ завтрака поѣхали: Геннадіевъ и трое Болгаръ въ таратайкѣ, я верхомъ.

 

— Чтобы легче удирать, видимо подумали Болгары.

 

Отсюда до Люле-Бургаса верстъ тридцать пять. Рѣшили доѣхать до послѣдняго кряжа и оттуда посмотрѣть, не увидимъ ли чего.

 

Изрытая артиллеріей глинистая дорога. Кое-какой перелѣсокъ, а то и просто мхи. Ѣдутъ арбы туда: первый обозъ догнали— съ хлѣбомъ; второй—съ патронами. Тотъ, у кого будетъ больше хлѣба и патроновъ, будетъ властителемъ этой земли. Больше ничего сейчасъ не надо для того, чтобы рѣшить судьбу царства и имперіи. Воловъ,

 

 

53

 

хлѣба, патроновъ. Тамъ, говорятъ, второй день ѣдятъ сырую кукурузу, какая валяется на полѣ.

 

Ѣдемъ. Неизвѣстность.

 

Вдали слышно громыханіе орудій.

 

На встрѣчу обозъ. Везутъ ящики артиллерійскихъ снарядовъ. Сердце сжимается. Неужели снаряды уже повезли назадъ? Подъѣзжаемъ.

 

— Полные?

 

— Праздни,—отвѣчаетъ философъ-погонщикъ (пустые).

 

Отъ сердца отлегаетъ...

 

— Нашихъ меньше,—говоритъ одинъ болгаринъ.

 

— Зато, у насъ 30,000 универсантовъ среди простыхъ войниковъ. Вотъ наша главная сила.

 

— Побѣдимъ! Болгары никогда не отступали,—съ увѣренностью говоритъ третій.

 

Велосипедистъ. Пыльный, потный, усталый, бодрый.

 

— Какъ? Чтò?

 

— Я ищу штабъ третьей арміи.

 

Оказывается, онъ заблудился. Трудно ли?

 

Карты каждому не дашь; поэтому, дѣлаютъ проще. Выведутъ велосипедиста, назовутъ

 

 

54

 

деревню, помашутъ рукой приблизительное направленіе:—вотъ, и все. Онъ и плутаетъ.

 

Конный, эстафета.

 

— Чтò? Какъ?

 

Начинаетъ разсказывать то, о чемъ вчера говорили въ главномъ штабѣ. «Питаемъ» (спрашиваемъ) подробности: видимо, сочиняетъ, чтò вздумаетъ.

 

Неизвѣстность.

 

Бродитъ стадо овецъ. Чье оно? Когда мы въѣхали въ Турцію и у совершенно выжженнаго села обогнули вспаханное поле, мой Алексѣй спросилъ:

 

— А таперь кто же будетъ рожь снимать?

 

Я сказалъ:

 

— А кому охота...

 

— Вотъ оно что,—произнесъ мой Лепорелло задумчиво.

 

Ему захотѣлось снять эту рожь въ будущемъ году.

 

Чье это стадо? Чья тамъ бѣгаетъ въ лѣсу лошадь? Чей это сахаръ пудрой разсыпанъ по грязи? На чьей таратайкѣ ѣдутъ они? У кого отняли лошадь, фыркающую подо мной?

 

Война. Война съ большой буквой, мистическая Война, всепоглощающая.

 

 

55

 

Догоняетъ автомобиль. Онъ гдѣ-то застрялъ въ грязи и теперь ищетъ командующаго. Геннадіевъ находитъ нужнымъ сказать афоризмъ:

 

— Voilà une automobile que de par son essence doit etre essentiellement mobile et qui laisse son général en panne...

 

А шоферомъ сидитъ его собственный братъ, копевладѣлецъ: рука завязана промасливавшейся тряпкой, лицо забрызгано грязью, шапка порвана; а глаза, глаза! воспаленные, усталые, чужіе. Онъ двѣ ночи не спалъ подрядъ. Автомобилей мало, шоферовъ мало.

 

Бѣжитъ крестьянинъ. На спинѣ тулупъ, завязанный въ тряпки, подгоняетъ осла, на которомъ сверху взваленъ куль какого-то хлѣба, а по сторонамъ болтаются, какъ грозди, шесть куръ, привязанныхъ за ноги: у одной оторвана голова, остальныя орутъ. Да на крупѣ осла, позади куля, привязана индюшка. Спрашиваемъ:

 

— Чтó? Какъ?

 

Разсказываетъ на греческомъ жаргонѣ. Геннадіевъ переводитъ. Грекъ докладываетъ:

 

— Вчера мой домъ былъ еще цѣлъ. А сегодня Люле-Бургасъ на сѣверѣ горитъ, такъ что мой домъ въ большой опасности.

 

 

56

 

Начинаемъ ему объяснять, что насъ интересуетъ не это.

 

— Взяли ли Болгары высоты?

 

А онъ—опять о своемъ домѣ.

 

Неизвѣстность.

 

Ѣдемъ еще. Наконецъ, вдали начинаютъ виднѣться клубы шрапнелей, взрывающихся высоко въ воздухѣ. Заклубится—и стоитъ въ вечерней дали. Чьи? Неизвѣстно.

 

Слышна трескотня ружей. А вотъ—заговорили митральезы. Но ничего не видно. Отъ сраженія насъ отдѣляютъ еще два кряжа. Вечеръ уже смеркается. Надо возвращаться домой: ѣхать двадцать пять верстъ, цѣлыхъ три часа.

 

Спустится ночь. Потные, разгорячившіеся войники залягутъ на позиціяхъ до утра—и сѣдой иней засеребритъ ихъ тощенькія шинельки. Страшно подумать: какъ люди это выносятъ?

 

Догоняетъ кавалеристъ. Тоже ничего не знаетъ. Торба у него полна великолѣпнѣйшаго турецкаго табаку.

 

—Вземете...

 

Аккуратныя маленькія пачки листовъ, перевязанныхъ шелковинками. Этотъ табакъ стоитъ въ Россіи 20—30 рублей фунтъ.

 

 

57

 

— Вземете...

 

Беремъ. Глаза невольно ищутъ: нѣтъ ли на немъ крови?

 

— А новости какія?

 

Онъ тоже не можетъ сказать.

 

На крупѣ осла привязана индюшка

 

 

Неизвѣстность.

 

Пушки грохочутъ.

 

А солнце сѣло. Небо сіяетъ. Прямо передо мной оно—свѣтлое, слегка оранжевое. По бокамъ—фіолетовое съ прослойками розовыхъ облаковъ, протянувшихся рядами. На верхъ оно переходитъ сначала въ стальной,

 

 

58

 

а потомъ въ голубой цвѣта; сзади грозовой, сѣро-лиловый. Тамъ льется кровь. Вечерѣетъ. Оранжевое небо приняло цвѣтъ спѣлаго абрикоса; облачки изъ розоваго— перешли въ фіолетовый цвѣтъ и протянули руки къ ушедшему солнцу. Еще десять минутъ: все небо затемнилось; только на закатѣ пролилась кровавая полоса. Сзади тоже кровь. Зажглась звѣзда. Она безмолвно вопіяетъ противъ крови.

 

 

Айвали. 18 октября.

 

Сегодня поѣхалъ вмѣстѣ со штабомъ, перемѣщающимся ближе къ Люле-Бургасу, въ деревню Айвали. Характерная картина, этакій походъ штаба.

 

Утромъ сигналъ трубой для выступленія. Штабъ имѣетъ сотни двѣ повозокъ. Я выѣхалъ попозже и сталъ ихъ постепенно обгонять.

 

Ѣдетъ бравый майоръ-интендантъ. Везетъ на волахъ сорокъ тысячъ раціоновъ хлѣба. Сѣдой, но хорошо держится на сѣдлѣ. Русскій воспитанникъ.

 

— Нашихъ солдатъ невозможно удержать. На версту отъ врага уже бросаются на ножъ. Развѣ это мыслимо? Вчера одна

 

 

59

 

рота осталась безъ патроновъ. Лежали, лежали, не подвозятъ. Тогда закричали «ура», бросились впередъ и взяли окопъ.

 

— Жертвъ много?—говорю я.

 

— Много. А шрапнелью мало выбьетъ? Лучше ужъ сразу, по-суворовски. Помните, что мы очень благодарны русскимъ за все и особенно за драгоцѣнное «ура». Это прекрасное оружіе.

 

Мы засмѣялись. Я вынулъ блокъ-нотъ и записалъ.

 

— Постойте,—сказалъ майоръ,—вы еще запишите мою фамилію, чтобы всѣ знали, что это я сказалъ про «ура». Ха-ха-ха!

 

Записалъ: майоръ Яковлевъ.

 

Ѣду дальше. Арба со знаменемъ. Бѣлыми тесемками на красномъ кумачѣ нашито: «Командующий перва армия». Рядомъ солдатъ несетъ бережно на спинѣ фонарь съ красными стеклами: по этому фонарю находятъ ночью завѣтное помѣщеніе главнаго штаба: справки, квартиру, овесъ—все, что хочешь.

 

Ѣдетъ коляска городского типа. На козлахъ солдатъ, внутри, развалившись, другой. Quand les chats n'y sont pas, les rats dansent. Это коляска командующаго.

 

 

60

 

Замѣчательная вещь! Ѣдетъ громадный обозъ по скверной дорогѣ. Пересѣкаетъ десятки долинъ съ топкими бродами, съ тяжелыми подъемами. Мѣстами въ арбу впрягается до сотни людей, чтобы помочь. И ни одного крика. Я здѣсь не слыхалъ, съ самаго начала войны, ругательнаго слова. Да чтò—ругательства! Я еще не слыхалъ повышеннаго тона, громкаго голоса.

 

 

 

Идутъ раненые (навстрѣчу). Много, сотни. Большинство идетъ сосредоточенно, съ нездѣшними глазами. Поглощены болью, ничего не видятъ. Нѣкоторые ложатся и безсильно приникаютъ къ землѣ. Ни стона. Ни одного. Идетъ: страшный, вся голова перевязана, видитъ одинъ глазъ, да и тотъ замазанъ запекшеюся кровью; идетъ, качается, опирается на зонтикъ. Откуда онъ его взялъ? Рядомъ ѣдутъ арбы, по тому же направленію. Не садится. Арбы—для тяжело раненыхъ. Долгъ выше всего.

 

Перегоняютъ лихіе телеграфисты. У каждаго

 

 

61

 

на плечѣ по три столба (жердями назвать нельзя). Армія летитъ впередъ. Телеграфисты ставятъ по 60 верстъ въ день телеграфныхъ столбовъ и все тащатъ на себѣ. Вникните только: все, что надо для проведенія телеграфной линіи отъ главной квартиры (Старая Загора) сюда,—все перенесено на этихъ спинахъ. Повозки мало гдѣ проходятъ по грязи.

 

 

 

Налѣво горятъ два села. Въ бинокль видно, какъ яркимъ огнемъ пылаетъ мечеть съ тоненькимъ минаретомъ.

 

Обгоняю еще. Мой спутникъ показываетъ мнѣ на поручика, шагающаго съ солдатами.

 

— Посмотрите на этого: софійскій милліонеръ; а у него, вотъ, задки сапогъ прорваны.

 

Какъ только я въѣхалъ въ Айвали и остановился у колодца, стараясь, какъ-нибудь оріентироваться, ко мнѣ подбѣжалъ какой-то болгаринъ и сказалъ:

 

— Ты докторъ?

 

— Нѣтъ,—отвѣтилъ я и, замѣтивъ его разочарованное лицо, прибавилъ: — а чтò?

 

— Я хотѣлъ тебѣ показать убитыхъ.

 

 

62

 

Оказалось, что жертвы айвалійской рѣзни еще не похоронены, несмотря на истекшія четверо сутокъ. Когда я потомъ ближе познакомился съ положеніемъ дѣла, у меня— грѣшнаго человѣка—промелкнула мысль, что мѣстные болгары и греки нарочно затягиваютъ похороны: если ужъ убито 167 женщинъ, стариковъ и дѣтей, такъ «пусть отъ этого будетъ какая-нибудь польза для святого дѣла освобожденія»; пусть ихъ увидитъ возможно большее количество проходящихъ солдатъ, докторовъ, корреспондентовъ. Точка зрѣнія нѣкотораго извлеченія выгоды изъ покойниковъ: но можно ли винить мѣстныхъ крестьянъ въ томъ, что они въ этой грубой формѣ аппеллируютъ къ общественному мнѣнію?

 

Какъ только я приблизился къ мѣсту похоронъ, ко мнѣ уже привели стараго, небритаго и довольно свирѣпо выглядѣвшаго болгарина, который разсказалъ мнѣ, какъ все произошло. Онъ такъ усердствовалъ и такъ, видимо, страдалъ своимъ неумѣніемъ выразиться на родномъ мнѣ языкѣ, что изобразилъ всю сцену въ лицахъ: какъ онъ становился на колѣни, какъ цѣловалъ ноги турецкаго офицера, какъ тотъ замахивался

 

 

63

 

на него саблей. Грубое драматическое искусство этого очевидца воспроизводило рабьи ужимки, необходимыя при сношеніи съ турками,— съ такимъ реализмомъ, что невольно поднималась какая-то волна тошноты.

 

Допросъ свидѣтелей въ Айвали.

 

 

Дѣло представлялось совершенно простымъ. За два дня до Люле-Бургасскаго боя въ Айвали пришелъ болгарскій разъѣздъ, человѣкъ тридцать. Мѣстные жители ударили въ колокола и вынесли навстрѣчу освободителямъ хоругви,

 

 

64

 

запрестольный крестъ. Болгары прикладывались къ кресту, а мѣстные жители, въ знакъ освобожденія отъ рабства, кромсали болгарскими саблями свои фески. Спрашивали изъ осторожности:

 

— Не нужно ли бѣжать въ горы?

 

Но начальникъ разъѣзда успокоилъ ихъ, говоря, что имъ не грозитъ никакая опасность.

 

Въ этотъ моментъ турки двинули изъ Люле-Бургаса три табора; подъ натискомъ ихъ, разъѣздъ принужденъ былъ поспѣшно отступить. Послѣ этого началась потѣха. Айвалійскихъ жителей поставили на допросъ: дѣйствительно ли они устроили торжественную встрѣчу болгарамъ? Явное доказательство измѣны было налицо: ни у одного мужчины не оказалось фески. Это обстоятельство, въ глазахъ турокъ, явилось достаточнымъ поводомъ для того, чтобы раздѣлить мужчинъ направо, женщинъ налѣво и, затѣмъ, начать разстрѣлъ. Какъ произошелъ самый разстрѣлъ, разсказчикъ объяснить не могъ, такъ какъ онъ ухитрился залѣзть въ сѣно и ничего послѣдующаго не видалъ; спасалъ свою жизнь. Во всякомъ случаѣ, въ селѣ и, главнымъ образомъ, въ

 

 

65

 

прилежащихъ къ селу долинкахъ найдено было свыше 160 труповъ. Особенно яростно разстрѣливались крестьяне именно въ этихъ долинкахъ. Въ одной изъ нихъ были найдены отецъ, мать и трое дѣтей, лежавшихъ кучей и пронизанныхъ десятками турецкихъ пуль.

 

 

 

При мнѣ на пригоркѣ хоронили нѣсколько жертвъ. Мальчика, лѣтъ десяти; женщину въ характерной болгарской самотканой юбкѣ и черной кофтѣ; на животѣ у этой женщины, поверхъ платья, лежало что-то небольшое, окровавленное. Когда я подошелъ поближе, я увидалъ, что это «чтото» есть вырванный цезарскимъ сѣченіемъ, приблизительно, восьмимѣсячный плодъ; одна изъ ручекъ была отрѣзана. Тутъ же стоялъ съ лопатой человѣкъ, довольно безстрастно прекратившій рытье могилъ при моемъ приближеніи.

 

 

66

 

— Это ея мужъ,—сказали мнѣ.

 

Онъ утвердительно мотнулъ головой.

 

Нервы какъ-то мало реагировали на ужасное зрѣлище. При той обстановкѣ, въ тотъ моментъ, я какъ-то не могъ отдать себѣ отчета во всей общественной важности того, что я вижу. Мнѣ даже пришла странная мысль: объяснить, почему вырѣзанъ изъ матери неродившійся ребенокъ. Я очень хорошо помню, какъ я сказалъ себѣ: молодой турокъ; гаремный складъ жизни; никогда не видалъ женщинъ; убитая и беременная болгарка; любопытство; любопытство посмотрѣть, какъ это собственно обстоитъ. И мнѣ почему-то показалось, что въ разрѣзываніи живота нѣтъ специфической жестокости, а есть то грубое, не осмысляющее себя стремленіе познать, въ силу котораго одиннадцатилѣтніе гимназисты рвутъ лапки у жуковъ. Только отрѣзанная ручка, даже въ тотъ моментъ—въ моментъ напряженнаго стремленія окаменѣть и не реагировать нервами на происходящее—меня смутила. И я невольно вспомнилъ слова одного пріятеля: «развратная гаремная жизнь дѣлаетъ всѣхъ турокъ садистами».

 

Снялъ шляпу, спокойно нацѣлился кодакомъ,

 

 

67

 

поставилъ діафрагму, снялъ на шесть футовъ въ крупномъ видѣ, снялъ на пятнадцать футовъ поменьше: и все, какъ-будто бы передо мной лежала дворовая собака «Нора», на которой мы въ свое время практиковались въ деревнѣ, за неимѣніемъ ничего лучшаго.

 

Странное какое-то чувство: держи нервы; распустишь— конецъ!..

 

 

 

Немножко поодаль, подъ тѣнью амбара, лежала цѣлая куча тѣлъ, частью полуобнаженныхъ, частью одѣтыхъ въ обычное болгарское платье. Набросаны они были какъ попало: торчали двѣ ноги въ мужскихъ сарвуляхъ; поперекъ лежала ничкомъ старая женщина. Особенно запомнился мнѣ маленькій ребенокъ, съ совершенно разможженной головой: ножки пухленькія, что называется «съ ниточками», животъ бѣлый, почти невздутый,—а вмѣсто головы кровавый потемнѣвшій фаршъ. Снялъ и съ него фотографію.

 

 

68

 

— А вотъ еще «пеленачъ», сказалъ мнѣ кто-то.

 

 

 

Изъ наваленной массы, изъ-подъ труповъ вытащили закоченѣвшаго ребенка, мѣсяцевъ десяти. Положили его около стѣнки на солнышкѣ, чтобы удобнѣе было фотографировать. Когда я сталъ искать какой-нибудь доски, чтобы поставить аппаратъ для снимка «на выдержку»,—тотчасъ же сбѣгали и принесли. А ребенокъ, согнувъ ноги и трагически закативъ почти безволосую головку съ криво открытымъ ртомъ, лежалъ и точно молилъ о мщеніи.

 

— Еще есть священникъ убитый...

 

 

69

 

Меня повели черезъ все село. Къ намъ присоединился какой-то другой священникъ. Дѣйствительно, у рѣчки лежалъ трупъ совершенно сѣдого старика съ разрубленнымъ пополамъ черепомъ: разрубленнымъ— не сверху внизъ, а, такъ, сказать, поперекъ, справа налѣво, немножко повыше рта. Благодаря этому, получалась кошмарная картина: лежитъ старикъ; сѣдые волосы; морщинистый лобъ; закрытые глаза; обыкновенный, какъ говорится въ паспортахъ, носъ, и дальше—невѣроятный, фантастическій ротъ, разинутый отъ уха до уха, въ полъ-аршина шириной, безъ зубовъ и весь наполненный запекшейся кровью. Надъ этимъ ртомъ рѣялъ, жужжа, цѣлый букетъ мухъ. Когда я опять вынулъ свой кодакъ и сталъ примащиваться для фотографированія, живой священникъ подошелъ къ священнику мертвому и положилъ на траву, около его головы, свою пастырскую шапку. Чтобы всѣ, молъ, знали, что это дѣйствительно Лазарь Атанасіу, священникъ села Айвали.

 

А болгаринъ прибавилъ:

 

— Вы, господинъ корреспондентъ, не забудьте упомянуть, что почти всѣ убитые— не болгары, а греки.

 

 

70

 

Онъ по опыту зналъ, что о звѣрствахъ надъ болгарами писали почти каждодневно, безъ, всякаго успѣха; никто на это не отзывался. Въ его простецкой головѣ возникла мысль: не больше ли будетъ произведено впечатлѣнія, если во всемогущихъ газетахъ, будетъ упомянуто, что зарѣзали именно грековъ?

 

 

Люле-Бургасъ. 19 октября.

 

Ѣздили сегодня на поле сраженія. Послалъ въ Петербургъ такого рода телеграмму:

 

«Позиціи Турокъ были удивительно сильны; похожи на Зеленыя Горы Плевны. Онѣ совершенно доминируютъ надъ противоположною стороною; имѣютъ два возвышенія, въ родѣ сопокъ. Окопы были расположены тремя, а мѣстами четырьмя ярусами. Батареи маскированы, всѣ разстоянія точно измѣрены.

 

Проѣхавъ по окопамъ, нашелъ безчисленное количество разстрѣлянныхъ гильзъ, свидѣтельствующихъ о продолжительномъ и энергичномъ огнѣ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ неразстрѣлянные патроны лежатъ десятками коробокъ. Особенно удивительна точность болгарской артилеріи; большинство окоповъ имѣетъ рядъ ямъ отъ падавшихъ

 

 

71

 

снарядовъ, не дальше трехъ шаговъ спереди и пяти шаговъ сзади.

 

Въ одномъ мѣстѣ окопъ полонъ убитыхъ людей, лежащихъ подъ рядъ. Унтеръ-офицеры лежатъ нѣсколько подальше, тоже убитыми. Взводный офицеръ—еще дальше, убитъ на своемъ мѣстѣ.

 

Офицеры объяснили мнѣ, что по этимъ трупамъ можно нарисовать расположеніе людей въ окопѣ, какъ оно преподается въ учебникахъ.

 

Картина потрясающая.

 

Въ другомъ мѣстѣ стояла турецкая батарея; на радіусѣ въ двадцать саженъ насчиталъ около сорока ямъ. Тутъ же стоитъ взорванный зарядный ящикъ, лежатъ нѣсколько снаряженныхъ гранатъ; на землѣ перебитыя лошади.

 

Общее впечатлѣніе офицеровъ, такъ сказать единый ихъ крикъ, что «солдатъ нельзя удержать». Отъ этого есть ненужное количество жертвъ, также и среди офицеровъ, которые не желаютъ отставать. Дивизіонный генералъ на полѣ сраженія сказалъ мнѣ: «Я былъ командиромъ дружины во время войны съ Сербами. Видѣлъ тогда страшный натискъ нашихъ солдатъ; потомъ

 

 

72

 

началъ сомнѣваться, не уменьшилась ли ихъ энергія. Теперь убѣдился:— она больше, чѣмъ прежде, особенно въ тѣхъ частяхъ, которыя видѣли жертвы деревни Айвали. Всѣ учебныя соображенія о развертываніи и о подготовкѣ атаки сметены практикой».

 

Такъ какъ городъ переходилъ изъ рукъ въ руки, то много болгарскихъ раненыхъ попало въ руки туркамъ. У многихъ перерѣзано горло. Одинъ капитанъ найденъ съ выколотыми глазами. Трупъ обезчещенъ обычными турецкимъ пріемомъ, извѣстнымъ русскимъ войскамъ.

 

И такихъ—много. Около здѣшняго кладбища всѣ болгарскіе убитые лежатъ съ двумя ранами: одной, которая ихъ сразила, и другой—подъ запрокинутой шеей. Вторая сдѣлана искусной рукой мясника, навострившагося въ своемъ звѣрствѣ. Она залита запекшеюся кровью, такъ что она прижизненна. Я видѣлъ эти ужасные въ своемъ однообразіи трупы. Я ихъ видѣлъ самъ и могу свидѣтельствовать о нихъ передъ Всевышнимъ!»

 

*

 

Бродилъ по городу. Завоеванный городъ. Солдаты!. Военное положеніе.

 

Много лавокъ разбитыхъ. Стоятъ въ нихъ

 

 

73

 

лошади. На диванахъ (вмѣсто кормушки) лежитъ «рѣзка» (нарубленная солома). Передъ лошадью виситъ на столѣ ненужный ей календарь. Больше ничего не осталось. Навозъ. Опилки.

 

 

 

Но есть лавки, которыя начинаютъ

 

 

74

 

открываться. Парикмахеръ напротивъ меня дѣлаетъ съ господами офицерами чудесныя дѣла. Только успѣвай точить бритвы: три подмастерья, не разгибая спины, правятъ ихъ.

 

Даже окошко,—и то берутъ штурмомъ.

 

 

Съѣстныя лавки открываются здѣсь повоенному. Хозяинъ приподнимаетъ желѣзную жалюзи, пролѣзаетъ ползкомъ въ дверь; изнутри заколачиваетъ дверь крѣпкими досками, чтобы она не открылась; вынимаетъ изъ двери одно стекло; тогда—и только тогда,— приказчикъ поднимаетъ жалюзи до верха. Иначе толпа солдатъ ворвется, и съ ней не справиться. Даже окошко, и то—берутъ штурмомъ; лѣзутъ другъ на друга, цѣпляются за выступы дома—чтобы какъ-нибудь засунуть руку и подать франкъ.

 

Сдачи, расчетовъ—здѣсь не бываетъ. Всякаго

 

 

75

 

товара выдается изъ окна (на глазокъ, конечно, и не съ убыткомъ для продавца) на франкъ. Главная особенность этой торговли заключается въ томъ, что покупатель не знаетъ, что именно онъ покупаетъ.

 

Покупатели.

 

 

Ему все равно: сахаръ, такъ сахаръ; пряники, халва, сыръ, вязига, рисъ: Солдатскій желудокъ такъ «соскучился» отъ сухояденія и однообразія хлѣба,—что покупается всякій товаръ, какой ни пододвинется къ завѣтному окошку. Одинъ солдатъ при мнѣ вытащилъ

 

 

76

 

изъ этой лотереи коробку мятныхъ лепешекъ: половину онъ продалъ мнѣ (тоже за франкъ), а остальное сталъ ѣсть тутъ же, жадно, сосредоточенно. Надо чѣмъ-нибудь ; перемѣнить вкусовыя ощущенія.

 

Вотъ почта; остатки прежней турецкой почты. Надъ дверью черная вывѣска: сверху полоска турецкихъ крючковъ, снизу по французски: «poste et t'elégraphe». Крючки ; слегка соскоблены, и поверхъ ихъ мѣломъ, плохимъ солдатскимъ почеркомъ, написано: «Царство България». Мнѣ вспомнилось, что въ деревнѣ Сели-оглу (гдѣ былъ бой) хозяинъ-болгаринъ, потчивавшій насъ «роскошнымъ» завтракомъ (перецъ и проч.), въ тотъ моментъ когда мы собирались выѣзжать, собралъ у крыльца нѣсколько стариковъ, снялъ шапку, выступилъ впередъ и, стараясь говорить литературнымъ языкомъ (чтобы мнѣ было понятно), сказалъ съ возможной торжественностью:

 

— Слушай! Ние които живѣемъ въ Турция (можетъ быть, записалъ съ ошибками на сѣдлѣ...) не желаемъ автономия, а желаемъ свобода въ великата България съ покровителството на велика Русия, която е пролѣвала кръвь за насъ.

 

 

77

 

И опять поклонился. Онъ иначе не держалъ бы рѣчи передъ Берлинскимъ конгресомъ.

 

Кто-то при этомъ сказалъ:

 

— Вотъ, положить бы одного дипломата на одну ночь въ грязь, на передовую позицію вмѣстѣ съ болгарскимъ солдатомъ,— такъ онъ уже къ утру понялъ бы, что невозможно теперь отдать завоеванную нашею кровью землю.

 

А другой проговорилъ:

 

— Ну, да... Понялъ бы онъ! Къ утру онъ уже сгнилъ бы до костей...

 

Бываютъ вещи на свѣтѣ, которыхъ ни одинъ дипломатъ никогда понять не можетъ. Ихъ понять, вообще, нельзя: ихъ надо почувствовать и пережить...

 

Иду по городу дальше. Жестяникъ устроился по-турецки на своемъ прилавкѣ и фабрикуетъ фонари (спросъ великъ). Стою, смотрю. Онъ подымаетъ голову и говоритъ съ улыбкой:

 

— Pas intéressant écrire...

 

Востокъ полонъ самыхъ дикихъ неожиданностей.

 

По городу расклеены болгарскіе военные бюлетени. Такъ какъ почта привезла ихъ

 

 

78

 

въ большомъ количествѣ и серіями (всѣ вышедшіе нумера), то штабные солдатики расклеили ихъ, какъ попало. На одномъ углу читаемъ, что болгарская мобилизація прошла съ большимъ успѣхомъ. На другомъ: болгарскія войска вступили въ Турцію.

 

Чистятъ трофеи.

 

 

На третьемъ: Черногорія объявила войну. Еще : дальше: взятъ Лозенградъ.

 

Мы здѣсь дѣлаемъ новости, но сами ими не пользуемся.

 

Громадный турецкій военный складъ. Передъ уходомъ турки произвели въ немъ нѣкоторый безпорядокъ. Записываю въ книжку то, что попадаетъ подъ глаза.

 

 

79

 

Прорванный барабанъ съ помѣткой: «Sächsische Musikinstrumenten Manufactur; Markenkirchen».

 

Громадные кожаные гросбухи съ мѣдными углами, чистые. Штукъ сорокъ.

 

Ящики для снарядовъ конной артилеріи. Двѣ тысячи шестьсотъ.

 

Фляги, удивительныя: алюминіевыя, обшитыя сукномъ, со стаканомъ. Завалено ими полкомнаты.

 

Гора (буквально) портянокъ. Новыя.

 

Комната (здѣсь меньше, какъ комнатами считать не приходится) солдатской одежды, нераспакованной; совсѣмъ новыя брюки и куртки, каждая пара за пломбой.

 

Черные халаты. Для чего?

 

Губки. Нотная бумага. Зеркала.

 

Подносы. Телефоны. Флаги для украшенія города.

 

Халва—много. Снаряды. Снаряды учебные изъ картона. Фотографія, изображающая бравую батарею съ красивымъ полковникомъ—всѣ солдаты со шрапнелями въ рукахъ. Гдѣ они теперь?

 

Мишени прострѣленныя, учебныя.

 

Какія-то таблицы для объясненія балистическихъ свойствъ пули.

 

 

80

 

Сундуки. Шкапы. Все разломано.

 

Кули. Ружья. Громадный ящикъ, полный картонныхъ донышекъ съ дырками—для чего, неизвѣстно. Если бы жители съ Марса попали на землю, то они такъ же останавливались бы въ полномъ недоумѣніи передъ нѣкоторыми вещами. Сотни тысячъ непонятныхъ донышекъ...

 

Пыль. Грязь. Кошки шмыгаютъ. Хаосъ, хаосъ.

 

 

Люле-Бургасъ. 20 октября.

 

Сегодня я видѣлъ нѣчто вродѣ перваго дня творенія. Видѣлъ, какъ въ Люле-Бургасѣ изъ хаоса создалось нѣчто: если не государство, то, во всякомъ случаѣ, государственная власть. Сколько диссертацій пишется о происхожденіи и природѣ государственной власти! Сколько геніальныхъ головъ, начиная съ Руссо, старалось объяснить генезисъ того сфинкса, который называется властью! А на дѣлѣ, оказывается: это чрезвычайно просто.

 

Съ нами ѣхалъ одинъ болгаринъ-депутатъ, Т. Начевъ. Веселый, живой господинъ, съ просѣдью и густо нависшими бровями. Всѣмъ на полѣ сраженія интересовался, фотографировалъ, суетился. Вернувшись съ поля

 

 

81

 

мы сѣли закусить въ корчмѣ; а онъ побѣжалъ поздороваться съ проѣзжавшимъ по улицѣ генераломъ Р. Дмитріевымъ, командующимъ третьей арміей. Черезъ пять минутъ возвращается и говоритъ:

 

— А знаете? Дмитріевъ меня назначилъ губернаторомъ этого города.

 

Мы поздравили.

 

— Вотъ чтò,—сказалъ онъ:—я губернаторъ, а у меня нѣтъ рубашки. Это можетъ повредить авторитету власти.

 

Вглядѣвшись, я убѣдился, что у губернатора изъ жилета виденъ овчинный тулупъ, надѣтый на голое тѣло и кое-какъ прикрытый санитарнымъ марлевымъ бинтомъ, замотаннымъ кругомъ шеи, для красы.

 

Распорядились. Грекъ-торговецъ побѣжалъ съ чернаго хода въ свою лавку и принесъ цвѣтныя рубашки. Взяли самую большую, ибо надѣвать надо было на тулупъ. Пока надѣвали, она на спинѣ, во всю длину, лопнула. Невелика бѣда: кто будетъ смотрѣть, чтò у губернатора на спинѣ подъ пиджакомъ?

 

— Галстухъ нуженъ.

 

Достали три коробки галстуховъ. Выбрали самый просторный. Губернаторъ, въ

 

 

82

 

виду отсутствія зеркала, надѣлъ его градусовъ на 45 влѣво. Геннадіевъ сказалъ:

 

— Надѣнь прямо, а то еще, не дай Богъ, создашь моду всѣмъ здѣшнимъ грекамъ.

 

Поправили, со смѣхомъ.

 

Губернаторъ сѣлъ за столъ, вдругъ преобразился и сказалъ серьезно Геннадіеву:

 

— Ты умѣешь по-гречески?

 

— Умѣю; но пишу не очень грамотно.

 

— Ничего. Пиши: «Объявляется, что завтра утромъ всѣ лавки должны быть открыты; власть не отвѣчаетъ за цѣлость тѣхъ, которыя будутъ закрыты».

 

Онъ подумалъ.

 

— Написалъ? Сейчасъ беру барабанщика—пусть читаетъ на улицахъ. И если не будутъ открыты, я имъ покажу. Нарочно прикажу разграбить одну изъ закрытыхъ лавокъ; тогда станетъ понятно.

 

Я сказалъ:

 

— А надо бы написать и читать эту прокламацію еще и по-турецки. Вѣдь много есть турецкихъ лавокъ...

 

Губернаторъ промолчалъ. Болгары—народъ себѣ на умѣ.

 

— А вотъ еще надо достать военный картузъ,—промолвилъ губернаторъ: а то это

 

 

83

 

(онъ указалъ на свой потрепанный треухъ, вродѣ велосипеднаго)—это не подходитъ...

 

Черезъ полчаса онъ сидѣлъ въ кабинетѣ болгарскаго каймакама на самомъ лучшемъ креслѣ и говорилъ собравшимся нотаблямъ-грекамъ:

 

— Ты полицеймейстеръ; пиши на этой повязкѣ и надѣвай на рукавъ; ты—завѣдующій реквизиціями, пиши. Ты—квартирмейстеръ, пиши.

 

Греки толпились, писали, надѣвали повязки и говорили—всѣ въ одно время; это свойство ихъ подмѣстилъ еще ап. Павелъ, когда пришелъ въ Аѳины.

 

А еще черезъ полчаса передъ зданіемъ каймакамата уже строились какіе-то носатые грекосы не стараго возраста; у нихъ были повязки изъ зеленаго ситца. Полиціймейстеръ раздавалъ имъ захваченныя турецкія ружья и патроны.

 

Греки спрашивали:

 

— А заплатятъ ли намъ?

 

Такъ сдѣлалась власть въЛюле-Бургасѣ.

 

*

 

Кстати, о каймакаматѣ. Частные дома здѣсь всѣ стоятъ цѣлехоньки. Но зданіе

 

 

84

 

уѣзднаго начальника, въ которомъ, къ тому же, спрятаны были митральезы—солдатами нѣсколько потрепано.

 

Большое каменное зданіе, съ высокой наружной лѣстницей изъ мрамора. Зданіе имѣетъ во всю длину средній широкій коридоръ и по обоимъ бокамъ рядъ комнатъ, въ родѣ номеровъ въ гостиницахъ. Во второмъ этажѣ то же самое. Надъ каждой комнатой вывѣска: золотомъ на черной клеенкѣ, по-турецки, конечно. Первая комната, направо: вѣроятно жилъ сторожъ. Убогая кровать, какія-то дѣтскія игрушки. На стѣнѣ карта Европы, сдѣланная явно ученической рукой: Днѣпръ и Днѣстръ (мнѣ перевели надписи) впадаютъ прямо въ бокъ Австріи, такъ около Галиціи, и—чудо изъ чудесъ!— дойдя до границы, оканчиваются. Въ углу, наискось, сдѣлана подпись рисовавшаго, послѣ которой поставлена большая нотабена. Другая картина—лубокъ. «Гибель русскаго флота при Цусимѣ». Русскіе броненосцы изображены въ самомъ плачевномъ положеніи. Очевидно, тутъ жилъ большой турецкій патріотъ.

 

Налѣво, первая комната: судъ. Нѣчто вродѣ крохотный сцены съ большимъ столомъ,

 

 

85

 

обитымъ зеленымъ сукномъ. Наверху— гербъ султана, въ видѣ большого арабскаго іероглифа; тоже — на клеенкѣ, золотомъ. Сбоку повалены два маленькихъ одинаковыхъ столика; для истца и отвѣтчика. На этихъ столахъ чинятъ шины военныхъ велосипедовъ.

 

Одинъ изъ солдатъ, узнавъ, что я русскій, сказалъ;

 

— Вотъ, возьмите себѣ на память.

 

И снялъ гербъ султана.

 

Вышелъ изъ суда: ба! Комнату сторожа уже заняло почтовое отдѣленіе. Ставятъ телеграфный аппаратъ. А у стѣны складываютъ плетеныя корзинки изъ-подъ турецкихъ гранатъ.

 

— Мы съ нихъ будемъ сортировать письма,—съ усмѣшкой говоритъ чиновникъ.

 

Вообще, здѣсь все организуется головокружительно быстро. На сосѣдней двери уже написали: «Топографитѣ». Готово! А третья комната: сидятъ по-турецки два человѣка; ихъ сторожитъ часовой. Тюрьма для пойманыхъ шпіоновъ.

 

Во второмъ этажѣ меня поразила странная, незабываемая картина. Здѣсь, очевидно,

 

 

86

 

были, въ каждой комнатѣ отдѣленія турецкой уѣздной канцеляріи. Навѣрное утверждать не могу, такъ какъ переводчика со мной не было. Но общая картина дѣлала мое предположеніе вполнѣ правдоподобнымъ. Я когда-то самъ былъ чиновникомъ; у меня глазъ привычный.

 

 

 

Вотъ столъ начальника отдѣленія—получше; два для помощниковъ—похуже. Въ углу большой шкапъ для «дѣлъ» и реестровъ. Все разворочено. Да—какъ разворочено! Если бы любой петербургскій чиновникъ на секунду заглянулъ въ зданіе люле-бургасскаго каймакамата, онъ бы предпочелъ окончить жизнь самоубійствомъ, но никогда бы больше не сталъ вести входящихъ и исходящихъ журналовъ. Сотни, тысячи прошнурованныхъ

 

 

87

 

и пронумерованныхъ листовъ, исписанныхъ, какъ бисеромъ, каллиграфическою турецкою вязью, раскиданы были по всему полу, разодраны, затоптаны грязными сапогами. Какіе-то бланки, гребовые листы, квитанціи, свидѣтельства валялись во всѣхъ комнатахъ второго этажа въ фантастическомъ безпорядкѣ. Прошенія и доносы, паспорта и записи шпіоновъ, человѣческое страданіе, нужда, подлость и слезы—все, навѣрное, можно было найти въ этихъ бумагахъ, изъ-за которыхъ унижались, продавались, лгали и подличали. Сколько сдѣлокъ съ совѣстью, сколько подкуповъ и насилій совершено было въ тайникахъ люле-бургасскаго каймакамата путемъ этихъ пущенныхъ по вѣтру черныхъ, красныхъ и зеленыхъ бумажекъ, съ разноцвѣтными печатями и водяными знаками! Сколько унылыхъ, безпросвѣтныхъ дней провели надъ ними переписчики, вырисовывая букву за буквой! Пришелъ побѣдитель: ничего не осталось...

 

Суета суетъ.

 

 

Люле-Бургасъ. 21 октября.

 

Сегодня за обѣдомъ начальникъ артиллеріи первой арміи, полковникъ Перниклійскій, разсказалъ мнѣ интересную деталь

 

 

88

 

боя, свидѣтельствующую объ удивительной органической связи, установленной между отдѣльными элементами болгарской арміи, въ частности, между артиллеріей и пѣхотой.

 

Семнадцатаго вечеромъ N. N. болгарскій полкъ попалъ подъ сильный шрапнельный огонь турокъ и сталъ отступать въ безпорядкѣ. Командиръ стоявшей сзади и хорошо замаскированной болгарской батареи приказалъ первому орудію выѣхать впередъ на открытый склонъ и разстрѣливать весь запасъ снарядовъ, такъ называемымъ ураганнымъ огнемъ, т. е. по тридцати выстрѣловъ въ минуту. Послѣ двухъ десятковъ выстрѣловъ турки, сразу сосредоточившіе весь свой огонь на этомъ орудіи, ранили наводчика. Онъ сдѣлалъ еще нѣсколько выстрѣловъ, но былъ раненъ вторично и упалъ. Турки взорвали первый зарядный ящикъ, перенесли огонь на второй, зажгли тряпки и смазочное масло, лежавшее въ этомъ ящикѣ. Солдатъ голыми руками вынулъ горящую массу изъ ящика и спасъ его, затоптавъ огонь ногами рядомъ съ ящикомъ. Это геройское поведеніе орудія спасло полкъ, но стоило болгарамъ семь человѣкъ прислуги убитыми. Къ умиравшему наводчику

 

 

89

 

Около Луле-Бургаса, на полѣ сраженія.

 

 

въ госпиталь пришелъ командиръ и сказалъ, что туркамъ отомстили, взорвавъ два ящика. Впослѣдствіи оказалось, что съ турецкой стороны руководилъ огнемъ нѣмецкій офицеръ, который найденъ былъ убитымъ.

 

*

 

 

90

 

Ходилъ навѣстить доктора Христатакиса, который прославился здѣсь, открывъ во время боя, подъ перекрестнымъ огнемъ, перевязочный пунктъ въ своемъ домикѣ. Этотъ Христатакисъ и его дочь, Анна, перевязали до сорока раненыхъ, въ томъ числѣ самого Тургутъ-Шевкета-пашу. Сначала въ дѣло шли перевязочные матеріалы (Христа такисъ, собственно, акушеръ), а потомъ—скатерти, простыни, наволочки, платки.

 

Я расчитывалъ на интересное интервью, такъ какъ мнѣ сказали, что докторъ Христатакисъ хорошо говоритъ по-французски.

 

Но оказалось, что понятіе «хорошаго» знанія французскаго языка есть вещь относительная и въ Люле-Бургасѣ сводится къ словамъ: oui, pardon, monsieur, turcs... Когда я попросилъ доктора Христатакиса описать мнѣ свои впечатлѣнія, то онъ началъ обрывочными словами:

 

— Alors... bulgares arrivaient... turcs tiraient...

 

А потомъ перешелъ на чисто звуковые элементы боя: бумъ-бумъ; трата-та-та; фьють-фьють. Хотя онъ страшно махалъ руками и вращалъ черными, какъ уголь, глазами— понять было невозможно.

 

 

91

 

Д-ръ Христатакисъ и его дочь.

 

 

Кое-какъ я ему объяснилъ, что хочу снять фотографію съ него и съ дочери Анны. Это произвело впечатлѣніе разорвавшейся бомбы. Дочь Анна, бывшая дотолѣ въ скромномъ, сѣренькомъ платьицѣ, весьма подходившемъ въ ея роли, вдругъ куда-то пропала; забѣгали, шлепая деревянными подошвами, какія-то родственницы; началось шушуканье, хлопанье дверьми. Когда я допилъ принесенный мнѣ душистый кофе, дочь Анна появилась въ безобразномъ пунцовомъ платьѣ и съ испуганнымъ видомъ что-то стала объяснять отцу. Тотъ нѣсколько разъ

 

 

92

 

повторилъ мнѣ какое-то греческое слово, потомъ схватилъ со стола словарь, долго въ немъ копался, и наконецъ, сказалъ:

 

— Gants... pas gants...

 

Наконецъ, я понялъ, что дѣвица Христатакисъ затрудняется фотографироваться безъ перчатокъ. Я успокоилъ ее. Но когда я сталъ ихъ выводить съ отцомъ на дворъ, гдѣ было больше свѣта, то я замѣтилъ, что моя жертва все-таки ухитрилась надлежащимъ образомъ отмѣтить важное событіе: по моему расчету, она вылила на себя не менѣе полуфунтовой банки одеколону.

 

А все-таки докторъ Христатакисъ и его дочь—скромные и самые доподлинные герои. Городъ нѣсколько разъ переходилъ изъ рукъ въ руки, и они не только перевязывали болгаръ, но еще и прятали ихъ на чердакѣ. Если бы это замѣтили турки, то не избѣжать бы Христатакису участи айвалійскихъ своихъ сородичей.

 

Кстати. Въ первый день входа болгарскихъ войскъ въ Люле-Бургасъ, всѣ говорили о героѣ докторѣ, но никто доподлинно, въ суматохѣ, не могъ указать, какъ его зовутъ. Между тѣмъ, оказался другой докторъ, если не ошибаюсь, нѣкій Леонидасъ:

 

 

93

 

онъ преспокойно вылѣзъ изъ подвала, въ которомъ прятался; не только принималъ отъ болгаръ поздравленія, но даже пошелъ къ губернатору и ходатайствовалъ о томъ, чтобы его «въ награду» назначили на почетную должность «градскаго лекаря».

 

 

Люле-Бургасъ, 22 октября.

 

Ѣздилъ смотрѣть, какъ убираютъ трупы. Корреспондентъ все долженъ видѣть!

 

Дождь льетъ безъ просвѣта. Холодно, неуютно. Лошадь вздрагиваетъ и ежится.

 

Необозримое поле; конецъ теряется въ туманѣ; вспахано. Было вспахано, ибо торчатъ концы убраной кукурузы. Теперь все залито водой, все превратилось въ непроходимое липкое, топкое мѣсиво съ громадными лужами-озерами. Окопы. Лежатъ трупы. Одинъ—навзничь, съ открытыми глазами и оскаленными зубами. Лошадь грузно ступаетъ въ глубокую рытвину, и капли мутной, желтой воды летятъ покойнику въ ротъ. Другой лежитъ ничкомъ, точно пьетъ воду, засунувъ голову въ лужу, до ушей. У ручья стоитъ ива, съ сильно погнутымъ внизъ стволомъ. По стволу ползъ раненый; держась за сучья одной рукой, онъ опустилъ другую

 

 

94

 

въ воду, чтобы зачерпнуть воды: ихъ мучитъ жажда! Онъ такъ и умеръ, какимъ-то чудомъ удерживаясь въ равновѣсіи; теперь полулежитъ, какъ моментальный фотографическій снимокъ безконечнаго страданія.

 

Лошадь бросается въ сторону; еле удерживаю ее. Она мало боится человѣческихъ труповъ, трепеща только при видѣ убитыхъ лошадей. Но на этотъ разъ и ей страшно: два вола тянутъ цѣпь; на цѣпи привязаны, какъ спѣлыя грозди, за ноги, штукъ двадцать турецкихъ труповъ; они бороздятъ грязь глубокими рытвинами по ширинѣ своего тѣла.

 

Лежитъ быкъ — убитый? зарѣзанный? Полу на спинѣ, полу на боку, ногами вверхъ. Брюхо раздуто газами, какъ резиновый сѣрый мячикъ; ноги отъ этого растопырились и торчатъ на двѣ стороны, почти въ одной плоскости.

 

Санитары, покрытые громадными неуклюжими красными брезентами (на каждаго съ цѣлой телѣги—другихъ нѣтъ) хлюпаютъ по водѣ и творятъ свое страшное дѣло. Зловонія еще нѣтъ: четвертый день, ночи холодныя.

 

Потащили трупъ. Дергаютъ. Онъ лежитъ на землѣ и держится за что-то невидимое и

 

 

95

 

непонятное. Точно схватился за воздухъ и не хочетъ идти въ могилу. Кошмаръ. Оказывается, что тутъ валяется оборванная телеграфная проволока, которая запуталась вокругъ его кистей, но не видна въ водѣ. Ударъ ножомъ... Страшно. Холодно.

 

Одинъ изъ многихъ.

 

 

Безпросвѣтный дождь и унылое, безконечное пространство: такой видъ, вѣроятно, имѣлъ Адъ, по которому шелъ итальянецъ съ Виргиліемъ.

 

 

96

 

Дальше. Мы на границѣ того мѣста, гдѣ началось турецкое бѣгство. Раньше на землѣ виднѣлись только трупы, гильзы патроновъ и красненькія коробочки, въ которыхъ нѣмцы доставляютъ, аккуратно упакованными, каждыя три ружейныя обоймы. Здѣсь начинается другое, много фесокъ. Тысячи, десятки тысячъ палочекъ (кольевъ), которыя употребляются для укрѣпленія палатокъ; нѣмецкаго образца, съ металлическимъ остріемъ и металической головкой для вбиванія:—черненой стали. Нѣмцы продавали ихъ, навѣрно, по маркѣ штуку; такъ аккуратно онѣ сдѣланы. Ихъ бросаютъ первыми, какъ наименѣе необходимую вещь. Верста,—не меньше,—усѣяна этими колышками: точно просыпали спичечную коробку, величиной съ домъ.

 

 

 

Стоитъ стѣна. Крыша сгорѣла; осталась широкая кладка кирпичей, ростомъ съ человѣка. По ней легли, по верхнему краю, потухшіе угли, зола, черные остатки пожара.

 

 

97

 

На разстояніи ширины человѣка подѣланы свѣжіе проломы, на полъ-аршина, точно выкушено громадной челюстью съ рѣдко разставленными зубами: проломы ярко контрастируютъ своимъ краснымъ кирпичемъ съ обгорѣлымъ верхомъ стѣны. Здѣсь, очевидно, оставили умирать послѣдній аррьергардъ: за стѣной трупы; все разворочено гранатами.

 

Ѣду по грязи дальше. Затоптаны въ воду громадныя полотнища палатокъ. Лежатъ, какъ попало, черные, закоптѣлые ротные котлы, передки орудій. Скалятъ свои зубы колеса съ обломленными ободами. Опять убитыя лошади.

 

Куча чего-то. Чуть не съ порядочную крестьянскую пашню. По-русски нѣтъ слова, чтобы это выразить: тряпки immondes, не съ этого свѣта. Здѣсь, очевидно, остановились для перевязки ранъ: кровавыя клочья; ихъ рвали въ ночной темнотѣ съ яростью, зубами, чтобы какъ-нибудь сдѣлать бинтъ. Скрученные жгуты, на которыхъ грязь ложится ведрами гноя.

 

Тутъ же два-три вороха овечьихъ кишекъ, скользкіе желудки съ зелеными прожилками. Убили, но жарить не могли;

 

 

98

 

ребра и спинные хребты разбросаны съ странными, глупыми вырѣзами и лоскутами мяса: кромсали ночью, въ темнотѣ, стремясь утолить жажду кровью.

 

Трупы, грязь, вода, глина, трупы, трупы.

 

 

Люле-Бургасъ. 23 октября.

 

Попробую описать, какъ посылаютъ депеши съ войны. Пусть знаютъ читатели, насколько это хитро устроить, чтобы утромъ они могли, за чайкомъ, прочесть описаніе люле-бургасскаго «бойнаго поля».

 

Получивъ разрѣшеніе ѣхать въ «первата линия», я рѣшилъ догонять ту армію, которая взяла Лозенградъ, считая, что при Адріанополѣ ничего интереснаго не будетъ.

 

Мои расчеты вполнѣ отправдались. Я видѣлъ много интереснаго. Каждый день строчилъ телеграммы; онѣ стали накопляться въ моей кобурѣ порядочной тетрадкой. Но—какъ послать?

 

Вдоль моего пути постоянно мелькали жердочки и столбы полевого телеграфа. Въ этапныхъ деревняхъ видалъ я и «станціи», гдѣ два солдата на колѣняхъ сидятъ возлѣ аппарата, поставленнаго прямо на землю, и что-то записываютъ каракулями. Но нигдѣ,

 

 

99

 

конечно, отъ меня не принимали ни строчки. Должна быть печать цензурнаго отдѣленія штаба. Значитъ, задача ставилась такъ: догнать штабъ. А попробуйте-ка догнать его, когда болгарская армія каждый день продвигается чуть ли не на тридцать километровъ впередъ. Дѣлалъ двойные переходы, ѣхалъ разъ полъ-ночи. Догналъ! Слава Тебѣ, Господи: завтра все устроимъ.

 

Поутру получилъ завѣтный штемпель на всю пухлую пачку рукописей. Бѣгу на телеграфъ съ восторгомъ. Не тутъ-то было: по этому телеграфу передаются только военныя приказанія. Ближайшій полевой телеграфъ, гдѣ можно подать длинное сообщеніе,—Лозенградъ, т. е. шестьдесятъ пять верстъ отсюда. Что-жъ? И этому горю можно помочь. Нашли добровольца, который—за немалую мзду—согласился ѣхать съ депешами. Геннадіевъ,—въ качествѣ бывшаго премьера,—настрочилъ начальнику станціи любезное письмо: «Такъ и такъ, важныя депеши, Пиленко симпатизируетъ болгарской каузѣ, пожалуйста поскорѣй» и т. д. Отправили.

 

Я вздохнулъ свободно. Наконецъ-то мои труды пошли газетѣ на пользу!

 

 

100

 

Черезъ три дня курьеръ возвращается. Снимаетъ шапку (въ шапку еще Искра зашивалъ важныя бумаги) и говоритъ:

 

— Начальникъ сказалъ, что ему приказано не пускать депеши раньше пяти дней послѣ ихъ подачи (для сохраненія секрета). Онъ кланяется г. Геннадіеву и очень сожалѣетъ, что не могъ исполнить его просьбы.

 

Вынимаетъ изъ шапки всю панку телеерамъ. Торжественно передаетъ ихъ мнѣ, радуясь, что довезъ ихъ въ цѣлости.

 

Господи, Боже мой!! Кто можетъ понять состояніе души корреспондента въ такой моментъ?

 

Надо дѣйствовать дальше.

 

Попросилъ аудіенцію у самого командующаго арміей. Онъ выслушалъ меня весьма ласково.

 

— Да, — сказалъ онъ, — недостаточно одерживать побѣды; нужно еще, чтобы о нихъ знали. Такъ училъ самъ Наполеонъ.

 

Я порадовался такой точкѣ зрѣнія.

 

— Вотъ вамъ записка, въ которой я написалъ, чтобы телеграммы въ «Новое Время» пропускали послѣ посылаемыхъ на высочайшее имя и въ главную квартиру, т. е. ранѣе телеграммъ дивизіонныхъ. Затѣмъ, для скороста,

 

 

101

 

возьмите мой автомобиль и сами завтра свезите все въ Лозенградъ.

 

Мнѣ оставалось только искренне благодарить человѣка, такъ хорошо относящагося къ печати. Кстати: это—генералъ-лейтенантъ Радко Дмитріевъ.

 

На слѣдующее утро мнѣ подали шикарный автомобиль. Шестьдесятъ пять верстъ на такой машинѣ—пустяки. Къ вечеру буду обратно. Я сіялъ.

 

Накрапывало. Ко вздрагивающему автомобилю подошелъ какой-то солдатъ и сказалъ:

 

— Вы куда?

 

— Въ Лозенградъ.

 

— Вотъ, чтò. Первые пять километровъ хорошее шоссе. Послѣдніе сорокъ километровъ тоже очень хорошая дорога. Но средніе двадцать километровъ вы не проѣдете.

 

Мы стали смѣяться и тронулись.

 

Онъ въ догонку крикнулъ:

 

— Не проѣдете.

 

Дождь усиливался. Пять километровъ до станціи желѣзной дороги промелькнули, какъ мечта. Началась другая дорога: та самая. Представьте себѣ вспаханное поле, по которому прошло сорокъ эскадроновъ,

 

 

102

 

да провезли всю артиллерію арміи—вотъ вамъ и дорога. Но ничего: автомобиль шелъ великолѣпно. Еще отмахали верстъ пять. Дождь лилъ, какъ изъ ведра. Вѣтеръ крѣпчалъ и крѣпчалъ.

 

Вдругъ: стой! Рѣчка. Даже не рѣчка, а такъ, ручеекъ, въ три аршина шириной, вмѣстѣ съ ослизлыми берегами. Но на другой сторонѣ—подъемъ въ аршинъ, съ размокшей глиной.

 

Ужасъ!

 

Проходилъ мѣстный человѣкъ.

 

— Глубоко ли тутъ?

 

Онъ объяснилъ:

 

— Не глубоко. Но для людей положены большіе камни. Ихъ подъ водой не видно, но ваша «кола» разобьется.

 

Задній ходъ. Попробовали вправо. Влѣво.

 

Кто его знаетъ: какая глубина?

 

На мнѣ на одномъ были болотные сапоги. Я пожертвовалъ собой; вылѣзъ изъ автомобиля и подъ дождемъ полѣзъ въ воду. Подходитъ подъ колѣно, но за сапогъ не заливается. Гайда!

 

Шоферъ разогналъ автомобиль какъ могъ. Онъ врѣзался въ воду, разбрызгивая милліоны грязныхъ капель—вотъ, вотъ, еще

 

 

103

 

немного... Но горка на противоположной сторонѣ постояла за себя: машина остановилась.

 

Послѣ этого одинъ изъ двухъ шоферовъ пошелъ въ городъ за буйволами, а я нагрузилъ на себя же камеру, манерку съ водой, большой бинокль, мѣшокъ на спину съ перемѣной бѣлья и чулокъ (не разстаюсь!), пальто, купленное въ Варшавѣ, да колоссальный чапанъ (буркообразное пальто). Вы скажете: оставить на автомобилѣ. Нѣтъ: на войнѣ ничего сзади себя оставлять нельзя. Ибо—снова не увидишь. А каждая изъ перечисленныхъ вещей—драгоцѣнность.

 

Такъ нагруженный, ощупавъ на груди пакетъ съ телеграмами, пошелъ домой (десять верстъ!).

 

Двѣ версты шелъ наискось къ рельсамъ, и это было ужасно: нога утопала и липла, точно ее клещами внизъ тащили. При каждомъ шагѣ можно было упасть, ибо сапоги превращались въ колоссальные шары глины. Если бы не моя постоянная физическая тренировка,—я бы упалъ и не всталъ. А тамъ вѣдь никто не проходитъ...

 

Кое-какъ добрался до рельсовъ. И когда началъ отсчитывать ихъ ногами, имѣя видъ

 

 

104

 

навьюченнаго сверхъ головы мула, я вдругъ вспомнилъ, что въ 1905 году по этимъ самымъ рельсамъ я катилъ въ Константинополь въ мягкой постелѣ sleeping’а: Orient-Express проходитъ Люле-Бургасъ ночью. Провѣрьте по путеводителю, если угодно.

 

Такъ играетъ судьба человѣкомъ.

 

На пятой верстѣ нашелъ клячу: на ней доѣхалъ; руки потрескались отъ холода и влаги.

 

Сейчасъ отправилъ депеши съ другимъ нарочнымъ.

 

Вотъ, какъ доставляютъ вамъ утреннія телеграммы, господа читатели!..

 

*

 

Развѣдочная служба нашла здѣсь на почтѣ очень характерное письмо, написанное турецкимъ офицеромъ наканунѣ люле-бургасскаго боя. Цитирую наиболѣе характерныя мѣста:

 

«Мой братъ, эти послѣдніе дни полны были ужаса и страданій. Врагъ взялъ уже Лозенградъ и Баба-Эски. Наши четыре корпуса стараются сосредоточиться у Люле-Бургаса и сдѣлать новую линію защиты. Я нахожусь съ четырьмя батальонами около деревни Туркъ-Бей. Говорятъ, что въ Сербіи

 

 

105

 

войска наши подвигаются впередъ. Здѣсь положеніе отчаянное; насъ здѣсь около семидесяти тысячъ и мы должны отступать. Каждую ночь насъ мочитъ дождь, мы спимъ въ грязи. Я жалѣю, что я солдатъ, и даже, что я родился на свѣтъ. Проклинаю константинопольскихъ политиковъ. Маузеры здѣсь бросаются тысячами въ грязь, пушки тонутъ въ глинѣ. Я плакалъ отъ горя. Манерки, купленныя весной, усѣиваютъ позиціи и дороги, какъ бобы на базарѣ».

 

 

Чифликъ. 24 октября.

 

Сколько разъ я нападалъ на Глазунова за безобразныя наши ночлежки, гдѣ человѣкъ не можетъ двинуться, не задѣвъ сосѣдей! Сколько разъ я возмущался ужаснымъ воздухомъ этихъ грязныхъ дыръ.

 

Теперь секретъ открытъ. Я знаю, какъ можно поправить дѣло. Сегодня мы спали въ комнатѣ у крестьянина грека, такъ, что на каждаго приходилось двадцать шесть центиметровъ въ ширину: прикиньте, для любопытства, на полу. Лежали рядами, какъ карты въ колодѣ, на томъ боку, на которомъ легли. А воздухъ былъ, до самаго утра, прекрасный. Спѣшу сообщить секретъ для

 

 

106

 

петербургскихъ ночлежныхъ домовъ. Для того, чтобы спать при этихъ условіяхъ и не страдать отъ духоты: надо предварительно послать пару турокъ выбить всѣ стекла и сломать трубу очага. Тогда огонь не раскладывается и не дымитъ, а вентиляція совершается свободно.

 

Вы думаете, мы несчастны? Нисколько. Ночью холодно: но на этотъ разъ, къ счастью, были тучи, такъ что было теплѣе.

 

Ночью холодно. Но въ пять часовъ мы вскакиваемъ. Одѣваться недолго: шляпу и сапоги. Остальное было надѣто недѣлю назадъ. Пробиваемъ палочкой ледъ въ чайникѣ. Моемся. Черезъ четверть часа готовъ чай.

 

Здѣсь—страшные переходы отъ богатства къ бѣдности. Третьяго дня на восемь человѣкъ (съ прислугой) оставалось кусковъ двадцать сахара. А сегодня достали мѣшокъ, и въ углу наваленъ пиленый рафинадъ вмѣстѣ съ кукурузой, тряпками и краснымъ перцемъ. Бискитовъ сколько хочешь, хоть лошадей корми. А курица была вчера одна на восемь человѣкъ: подали ее неразрѣзанную, да такъ вилками и отрывали куски варенаго мяса. Не по многу досталось на брата.

 

 

107

 

Утренній туалетъ.

 

 

Я ухватилъ цѣлую ногу: и ѣлъ, стыдясь своего эгоизма.

 

Пришелъ знакомый Геннадіева болгаринъ-депутатъ. Онъ пріѣхалъ кружнымъ путемъ. Привѣтствія. Угощаемъ чаемъ.

 

Разсказываетъ съ гордостью: депутаты пожелали служить въ войскѣ. Всѣ тѣ, которые

 

 

108

 

не запасные, назначены начальниками обозовъ; надѣли форму, гордятся. А нашъ знакомый, какъ взводный, отправляется въ первую линію. Смѣется:

 

— Послѣ войны они станутъ хвастать. А я имъ скажу: видѣлъ я васъ!.. Арбаджи (погонщики) вы эдакіе...

 

 

Чифликъ Овланъ-бей. 25 октября.

 

Опять впередъ. И на этотъ разъ съ очень большими лишеніями.

 

Ночью, лежа подъ дождемъ въ хлѣвѣ съ протекающей крышей, я обдумывалъ, о чемъ буду писать. И вотъ, мнѣ вдругъ съ непріятной ясностью представилось то, о чемъ я раньше какъ-то мало думалъ.

 

Написалъ я уже не мало корреспонденцій. Перебираю ихъ въ умѣ: большинство, оказывается, вертится вокругъ моей персоны: какъ я застрялъ въ болотѣ, какъ я ѣлъ вонючій кашкавалъ, какъ спалъ безъ оконъ... Всѣ эти корреспонденціи явно персональны. Поѣхалъ описывать войну,—а строчу о томъ, что сыръ скверно пахнетъ. Правильно ли это?

 

Правильно ли я исполняю ту работу, которую мнѣ поручили? Стою ли я хоть

 

 

109

 

сколько-нибудь на высотѣ той громадной общественной отвѣтственности, которую мнѣ бросила на плечи судьба, пославъ меня единственнымъ корреспондентомъ въ самое пекло войны? Почему я не описываю бои, славныя дѣянія воиновъ, паѳосъ генераловъ, красоту жестовъ?.. Правъ ли я со своимъ кашкаваломъ?

 

Я правъ въ одномъ отношеніи. Изъ-подъ моего пера не вышло до сихъ поръ ни одного лживаго слова. Я писалъ только то, о чемъ могу свидѣтельствовать хотя бы на судѣ: то, чтò я видѣлъ и слышалъ самъ. Видѣлъ я, не Богъ знаетъ что; сумму небольшихъ страданій. Эти страданія описывалъ, какъ могъ.

 

Господа! Вся война есть не что иное, какъ цѣпь многихъ мукъ. Мелкихъ лишеній, слагающихся въ великое, почти безконечное страданіе. Я пишу, а передо мной въ грязи, вотъ, лежитъ надорвавшаяся лошадь. Жадно всасываетъ безсильно открытымъ ртомъ воздухъ и дергаетъ ногами, на которыхъ блестятъ ненужныя больше подковы. Эту лошадь сейчасъ пристрѣлятъ, чтобы она не терзала насъ сиплымъ свистомъ пересохшаго горла. Мука этой лошади—война. Когда вы

 

 

110

 

читаете объ этой лошади и жалѣете ее—вы участвуете въ войнѣ. А я—когда плакалъ о мукѣ покорно надорвавшейся лошади—я переживалъ войну. Такъ пусть всѣ тѣ, кто будетъ читать мои безхитростныя строки, помирятся съ такой точкой зрѣнія: война есть страданіе во всѣхъ доступныхъ человѣческому воображенію формахъ. Геройство военныхъ есть геройство въ страданіи—прежде всего и необходимѣе всего. Описаніе войны можетъ и должно быть описаніемъ страданій, личныхъ и общихъ.

 

И вотъ, чтò—еще. Я пишу о себѣ. Но вѣдь я сейчасъ—часть арміи. Болгары разлились по Адріанопольскому вилайету шумнымъ, бурнымъ потокомъ. Въ этотъ потокъ попала частица русскаго наблюденія: меня носитъ, впередъ и въ сторону, за арміей, въ арміи. То, чтò я переживаю—переживаетъ болгарское войско. Нѣтъ! Мои горести и терзанія—только блѣдная тѣнь того, что переживаютъ солдаты. Въ нашей арміи удобства и преимущества представляются въ такомъ порядкѣ: командующему, начальнику штаба, вашему корреспонденту. Болгары говорятъ:

 

— Вы нашъ гость.

 

 

111

 

И если въ чифликѣ есть три несгорѣвшія помѣщенія, то мнѣ отводятъ третье и послѣднее.

 

Примите во вниманіе это обстоятельство— и мой разсказъ, несмотря на крайнюю персональность, не можетъ не пріобрѣсти общественнаго характера: третьему человѣку въ арміи приходится переживать то-то и то-то; такъ подумайте, каковы въ этой арміи страданія послѣдняго солдата! Отъ наименьшаго неудобства, все спускаясь внизъ, мы придемъ къ наибольшему: къ сорокалѣтнему, ревматизмомъ страдающему, голодныхъ дѣтей оставившему, до костей промокшему, безъ хлѣба въ грязи валяющемуся страдальцу-солдату. Подумайте о немъ. Я не могу его описать, ибо не знаю его. Да онъ и не сумѣлъ бы все разсказать. Но онъ есть. Читая о третьемъ человѣкѣ, думайте о послѣднемъ. И тогда мой разсказъ достигнетъ своей цѣли.

 

Вотъ—profession de foi одного «военнаго» корреспондента.

 

*

 

Выступили утромъ. Разстояніе длинное, дороги турецкія. Штабные офицеры непріятно покачивали головами и говорили:

 

 

112

 

— Приказано остановиться въ чифликѣ Овланъ. Кажется, тамъ все сгорѣло.

 

— Палатки есть?

 

— Палатки... Палатки остались на пятьдесятъ верстъ сзади Люле-Бургаса.

 

Какъ быстро садится солнце! Въ половинѣ шестого уже сумерки. А въ четверть седьмого ничего не видно...

 

Никому не желаю подъ вечеръ приходить на ночлегъ въ полусгорѣвшій чифликъ (помѣстье). Все то, что утромъ кажется если не пріемлемымъ, то, по крайней мѣрѣ, яснымъ и понятнымъ,—все это подъ вечеръ давитъ и гнетъ сѣростью, неопредѣленностью, тоской. Грязь кажется глубже, хлѣвъ грязнѣе и сырѣе, дождь безнадежнѣе и безконечнѣе. Скверно, душу тянетъ, хочется уйти. А куда? Впереди турки; назади темная ночь и тридцать пять верстъ пути до перваго жилья. Надо оставаться тутъ. Протестъ безполезенъ.

 

Лежитъ болгаринъ, не солдатъ. Ноги связаны кушакомъ. Онъ, видимо, былъ поставленъ на колѣни. Потомъ палачи ужаснымъ ударомъ (оглоблей? обухомъ?) раздробили ему голову: лоскутья кожи, покрытыя рѣдкими, сѣдыми волосами, перемѣшались

 

 

113

 

съ мозгомъ и бѣлѣющими треугольниками разбитыхъ черепныхъ костей; часть мозга брызнула на землю и расплескалась на аршинъ. Трупъ оскверненъ такъ, что написать нельзя. Только турки способны на это.

 

Таковъ первый привѣтъ сожженнаго чифлика.

 

Голыя обгорѣвшія стѣны. Ѣдкій запахъ дотлѣвающей соломы. Крышъ нѣтъ.

 

Есть хлѣвъ. Уцѣлѣлъ чудомъ. Командующій будетъ спать въ амбарѣ. Намъ— хлѣвъ. И то—слава Богу. Часть офицеровъ останется, вѣдь, подъ дождемъ.

 

Посреди хлѣва лежатъ двѣ заколотыхъ свиньи. Трупный запахъ. Изо ртовъ что-то течетъ смрадно-гнойной слизью. Надо вытащить свиней и вытереть: здѣсь мы должны спать. Хорошо еще, что мы не знаемъ, какія другія мерзости производились въ этомъ хлѣвѣ озлобленными, отступающими турецкими солдатами, старавшимися сдѣлать для гяуровъ-побѣдителей даже хлѣвъ гадкимъ и поганымъ: чего не знаешь, тѣмъ не страдаешь.

 

Кое-какъ чистимъ. Собираемъ, пока еще не совсѣмъ стемнѣло, остатки обогорѣлыхъ палокъ. Надо будетъ зажечь огонь.

 

 

114

 

— Посмотрите внимательно въ очагѣ; а то они обыкновенно закапываютъ подъ золой патроны. Для шутки...

 

Какъ красивъ огонь! Каждая охапка хвороста (заборы здѣсь дѣлаются изъ колючихъ вѣтвей; таскать руками невозможно; поддѣваемъ штыками), брошенная въ огонь, прибавляетъ красоты нашему глинобитному помѣщенію. Становится почти спокойно, когда десятками минутъ слѣдишь за фантастическими лоскутьями пламени, тщетно бросающагося во всѣ стороны и не могущаго оторваться отъ сучьевъ. Поэзія, и большая, есть въ искрахъ, бѣшено вскидываемыхъ вѣтромъ.

 

Какъ красивъ огонь! Да. Но, тоже, какъ великъ запасъ жизнеспособности въ человѣкѣ, если, сидя у лужи навозной жижицы подъ протекающей соломенной крышей, онъ можетъ чѣмъ-нибудь любоваться!

 

Въ проломъ стѣны просовываются двѣ солдатскія головы. Сѣрыя, почти черныя лица, потухшіе, впалые глаза; воспаленныя вѣки. Приползли на огонь.

 

— Больны?

 

Стонутъ тихо, безъ протеста.

 

Надо положить здѣсь. Иначе имъ придется

 

 

115

 

лежать подъ дождемъ въ грязи. Надо. Но кто уступитъ свое мѣсто и уйдетъ подъ непогоду? Никто. Страшно. Мучительно стыдно.

 

— Больны?—говоритъ одинъ изъ насъ, сухо, глухимъ голосомъ; а приглѣда ли вы докторъ?

 

— Не, господине.

 

Его товарищъ не можетъ уже говорить. Стонетъ, вися всѣмъ верхомъ туловища на ружьѣ,

 

— Тогда ступайте. За гумномъ расположился санитарный обозъ. Тамъ вамъ помогутъ.

 

Это неправда. За гумномъ не могутъ помочь, ибо доктора пріѣхали верхомъ, а фуры отстали. За гумномъ нѣтъ имъ помощи, ибо нервничающій докторъ имъ не нуженъ. Имъ нужна крыша и костеръ. Указаніе на гумно—неправда. Хитрость. Избавиться отъ нихъ. Они пройдутъ еще сто шаговъ и не будутъ имѣть силъ вернуться. Страшно. Страшно. Стыдно.

 

Проходитъ полчаса. Уныло жуемъ полумокрый хлѣбъ. Воды нѣтъ: колодезь завалили навозомъ. Есть гдѣ-то въ чемоданѣ сардинки, но не хочется думать о нихъ.

 

 

116

 

Доставать, копаться, открывать ключемъ. Не охота.. Нельзя себя заставить. Апатія. Такъ сидѣть, чтобы дождь не заливался за воротъ—и больше ничего. Забыться бы...

 

Крики. Въ сосѣдней конюшнѣ солдаты зажгли огонь, — загорѣлась крыша. Нѣсколько человѣкъ лѣзутъ на стропила тушить; крыша проваливается. Она еле держалась на подгорѣвшихъ ранѣе бревнахъ. Трескъ, грохотъ. Придавили одного солдата. Его вытаскиваютъ, рискуя получить еще балку на голову. Темно, ничего не видно.

 

Ночь. Безконечная, октябрьская ночь. Дождь понемногу утихаетъ. Какое удивительное счастье: крыша больше не протекаетъ. Костеръ догораетъ и покрывается сѣдиной золы. Холодно.

 

Безконечная ночь. Не спится. Бросить бы все это, бросить, бѣжать домой, къ своимъ. Нельзя. Невозможно. Сто шестьдесятъ верстъ до первой желѣзнодорожной станціи. Сто шестьдесятъ верстъ верхомъ: а лошадь уже хромаетъ. Нельзя. Минимумъ восемь дней пути. И какого!..

 

Не спится. А чтò—если разъѣздъ турецкой кавалеріи? Короткая будетъ расправа...

 

 

117

 

Страшно. Ночью, при безсонницѣ, такъ страшно.

 

Да зачѣмъ—кавалерія? Достаточно, если подползутъ три баши-бузука, три турецкихъ партизана. Отъ кавалеріи мы, болѣе или менѣе, обезпечены нашими дозорами. А партизаны? Тотъ турокъ, который вчера раболѣпно, но злобно на насъ смотрѣлъ. Можетъ быть, мы сожгли его имущество. Можетъ быть, онъ затаилъ месть и уже ползетъ по мокрой соломѣ съ ножомъ въ рукѣ. Трудно ли перерѣзать десять сонныхъ людей? Страшно. Холодно. Бросить бы все это... Нельзя.

 

Какая безконечная ночь! Какіе невыразимые кошмары гнѣздятся иногда въ глинобитномъ хлѣвѣ...

 

Утромъ мы уходили изъ чифлика Овланъ. Раздавались короткіе, сухіе выстрѣлы. Это— обозники пристрѣливали тѣхъ лошадей, которыя вчера легли, а сегодня не могли подняться.

 

Безмолвно выбирались мы изъ навоза и грязи въ поле. Нашли незамѣченный вчера трупъ. Уши и носъ уже обглоданы собаками...

 

 

118 

 

 

Чорлу. 26 октября.

 

Сегодня удалось сдѣлать одинъ переходъ на казенномъ автомобилѣ.

 

Афоризмъ. Для того, чтобы здѣсь ѣздить на автомобилѣ, прежде всего необходимы большіе болотные сапоги, выше колѣнъ. Почему? Потому что по сухому мѣсту автомобиль ѣдетъ безпрепятственно. Но какъ только попадается невылазная грязь, такъ тотчасъ же просятъ покинуть фаэтонъ. Въ лучшемъ случаѣ вамъ предлагаютъ пройтись пѣшкомъ вплоть до конца предательской низины. Въ худшемъ—вы лѣзете въ самую грязь и, надсаживаясь, толкаете плечомъ вашъ столь удобный экипажъ, пока не обольетесь съ ногъ до головы потомъ; тогда васъ снова сажаютъ и везутъ дальше, дабы «сигурно» (навѣрно) прохватило васъ свистящимъ вѣтромъ. Впрочемъ, виноватъ, есть еще случай наихудшій: когда топь оказывается засасывающею не только автомобиль, но и подталкивателей. Колеса вертятся какъ въ маслѣ, а толкающій явно видитъ, что чѣмъ больше онъ упирается въ крыло автомобиля, тѣмъ глубже онъ втискиваетъ самого себя въ болото. Въ этомъ наихудшемъ случаѣ изъ-подъ сидѣній достаются веревки. -

 

 

119

 

Привязываютъ ихъ къ прочнымъ частямъ экипажа и начинаютъ изображать картину Рѣпина «Бурлаки»: публика тянетъ издалека и потому можетъ выбрать мѣсто (относительно) посуше. Такъ поступаютъ въ худшемъ случаѣ: я это продѣлалъ дважды. Виноватъ. Бываютъ еще казусы хуже наихудшаго. Я описывалъ одинъ изъ нихъ. Ну, тогда—буйволы. За ними ѣдутъ хотя бы за двадцать верстъ, гонятъ ихъ къ мѣсту происшествія (медленно ходятъ, философически, проклятые!) и потомъ продолжаютъ свой путь въ автомобилѣ (или возвращаются назадъ).

 

Упрекаютъ болгаръ въ томъ, что ихъ армія не имѣетъ всѣхъ современныхъ приспособленій и нововведеній. Объ аэропланахъ я судить не могу. Но что касается автомобилей, то могу судить en connaissance de cause. У нашей арміи три автомобиля. Одинъ лежитъ въ, канавѣ возлѣ Еникіой. Другой чинится, начиная со второго дня войны. Третій ѣздитъ. До сихъ поръ ѣздитъ и даже привезъ меня сегодня въ гор. Чорлу. Онъ спеціально предназначенъ для командующаго, причисленъ, такъ сказать, къ его особѣ. Но командующій арміей никогда имъ не пользуется. Никогда. Отчего? Да очень

 

 

120

 

просто. Военному человѣку, а особенно командующему арміей, важно знать въ точности, когда и куда онъ можетъ пріѣхать. Для арбы онъ можетъ вычислить моментъ прибытія, для верховой лошади тоже. А для автомобиля не можетъ. Абсолютно, не можетъ. При удачѣ—съ быстротой вѣтра. При неудачѣ—бѣги пѣшкомъ (вѣдь верховую лошадь въ фаэтонъ съ собой не посадишь).

 

Поэтому, въ единственномъ автомобилѣ этомъ ѣздятъ только отпѣтые люди: штабные писаря, отбывшіе свое дежурство и знающіе, что раньше третьихъ сутокъ ихъ никто не потребуетъ; завѣдующіе сломавшимися по дорогѣ кухнями, могущіе фланировать до тѣхъ поръ, пока исправятъ эти кухни; вашъ покорный слуга.

 

Противъ автомобиля турки выставили здѣсь страшное, непобѣдимое оружіе — шоссе. Мы сегодня все время ѣхали по знаменитому шоссе, ведущему прямо изъ Адріанополя въ Константинополь. Главная артерія послѣ желѣзной дороги! Такъ вотъ,—мы выѣзжали на шоссе только въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ намъ встрѣчался мостъ и гдѣ иначе поступить было невозможно: все остальное время рвали и бороздили

 

 

121

 

окованными желѣзомъ шинами пашню. По пашнѣ можно ѣхать, если автомобиль достаточно силенъ и если три дня не было дождя. Но по тѣмъ камнямъ (больше головы человѣка!), которые натыканы остріями кверху и образуютъ собой Царьградское шоссе, ѣхать можно только на волахъ.

 

А мосты! Высокіе, горбатые, узкіе, какъ ленточки, безперильные!!! Когда артистъ-шоферъ духомъ взлетаетъ на нихъ (иначе не въѣдешь!), — каждый разъ Богу молишься...

 

А все-таки одна фирма дорого бы дала, если бы, въ заключеніе, я назвалъ имя ея фабрики, фабрики, построившей тотъ автомобиль, на которомъ я сегодня ѣхалъ. Хрупкая на видъ машина сдѣлала въ два часа титаническую, невѣроятную работу. Я глазамъ не вѣрилъ, что можно проѣхать при подобныхъ условіяхъ.

 

*

 

Вы ѣдете въ городъ, въ которомъ вы никогда не бывали, въ которомъ улицы не имѣютъ названій... Въ которомъ—отелей нѣтъ (или, можетъ быть, есть, но сіе вамъ не извѣстно). Вы ѣдете въ городъ, относительно

 

 

122

 

котораго вамъ сказали только одно: имя. Спрашивается: какъ вы назначите въ этомъ городѣ rendez-vous товарищу, имѣющему прибыть въ этотъ городъ черезъ шесть часовъ послѣ васъ?

 

 

 

Кажется, трудно?.. Мы здѣсь разрѣшаемъ такую задачу почти каждый день.

 

Выѣзжаемъ, вѣдь, вмѣстѣ съ телѣгой, везущей нашъ багажъ: а пріѣзжаемъ на полдня раньше ея. Телѣга ѣдетъ съ обозомъ. Телѣга пропускаетъ впередъ и пѣхоту, и артиллерію. Телѣга иногда путешествуетъ безпросвѣтной ночью, тоже зная лишь имя города: не зная дороги, не видя дороги. Какъ они ухитряются? Непостижимо!

 

А вотъ, еще задача. Вы пріѣхали къ городу и прибавили рыси, чтобы попасть одному изъ первыхъ: захватить домъ получше. Сдѣлали. Возвращаетесь навстрѣчу остальной компаніи. Какъ имъ объяснить, гдѣ найти домъ, если у васъ нѣтъ времени лично проводить? Эта задача рѣшается просто. Адресъ дается такъ: «вонъ видите, тамъ, мечеть?

 

 

123

 

отъ мечети—вправо по улицѣ съ деревьями; потомъ во второй переулокъ налѣво, мимо хлѣбной печи съ часовымъ; а тамъ будетъ фонтанъ и двѣ дохлыя лошади, бѣлая и гнѣдая: противъ нихъ розовый домъ».

 

*

 

Присутствовалъ при торжественномъ входѣ болгарскихъ войскъ въ городъ Чорлу. Откуда то достали даже оркестръ. Не Богъ знаетъ, какой: часть музыкальныхъ инструментовъ разбило шрапнелью при Гечкенли. Но мѣдныя тарелки ударяли одна объ другую безпрерывно и съ убѣжденіемъ. Населеніе кричало «ура»,—и никакой Никитъ никогда не услаждалъ моихъ ушей такимъ дивнымъ маршемъ. Генералъ отдавалъ честь знаменамъ.

 

Смотръ не очень блестящій. У солдатъ, чтобы легче нести ружье, подъ край погона (гдѣ онъ пришитъ къ плечу) подложены обглоданные кукурузные стволы: получается задержка, удобная, но не совсѣмъ форменная. Адъютантъ ѣдетъ въ шинели: пуговица задняго клапана оторвалась—и, адъютантъ, какъ ни таращитъ глаза на начальство, имѣетъ видъ бабы въ шлафрокѣ.

 

 

124

 

На орудійномъ передкѣ привязаны большіе столовые часы безъ маятника и съ разбитымъ стекломъ. Торба фельдфебеля набита турецкимъ табакомъ, и для чего то прицѣпленъ вѣеръ. Генералъ дѣлаетъ видъ, что онъ ничего не видитъ. Не бѣда, что, вмѣсто казенной аккуратной кожаной крышечки дуло орудія завязано свѣже ободранной овечьей шкурой. Не бѣда: «да здравствуетъ побѣдоносное войско!».

 

Взятое съ бою турецкое знамя.

 

 

Мѣстные греки отдаютъ честь офицерамъ. Одни понадѣвали картузы, другіе нашили на фесы кресты: совсѣмъ Варѳоломеева ночь!

 

 

125

 

Видѣлъ я и такого храбреца, у котораго кресты были: на фесѣ, на двухъ сторонахъ отложного воротника и на спинѣ!

 

 

Чорлу. 27 октября.

 

Сегодня за обѣдомъ Кутинчевъ, съ характернымъ для него добродушіемъ, разсказалъ мнѣ небольшой эпизодъ изъ люле-бургасскаго боя, живо рисующій удивительную храбрость генерала Тенева, начальника шестой дивизіи.

 

— Шестнадцатаго вечеромъ одинъ изъ его полковъ пришелъ въ замѣшательство и сталъ отступать. Тогда я сказалъ Теневу: «Займитесь-ка этимъ дѣломъ лично», разумѣя, что онъ долженъ обратить особенное вниманіе на опасный пунктъ. Теневъ же сдѣлалъ— вотъ чтò. Онъ взялъ, да и исполнилъ приказаніе буквально: выѣхалъ на конѣ съ трубачемъ и адъютантомъ впередъ стрѣлковой линіи и лично повелъ ее въ атаку. Въ это время адъютанта у него убили; убита была также его собственная лошадь; а лошадь трубача получила семь ранъ. Послѣ боя я сталъ ему выговаривать, что н